Она стояла в прихожей с чемоданом в одной руке и пакетом из «Ашана» в другой.
В пакете было постельное бельё. Комплект. Бязь, мелкие цветочки, голубая окантовка. Я видела уголок пододеяльника, торчащий из пакета, — отглаженный, с идеальным сгибом, как в витрине магазина.
– Галина Фёдоровна, здравствуйте, – сказала я.
– Здравствуй, Танюш. Где мне постелить?
Она приехала на неделю. Из Тулы. Четыре часа на электричке, потом на маршрутке от вокзала, потом пешком два квартала — я предлагала встретить, она отказалась. «Я не инвалид, дорогу знаю».
Дорогу она знала, потому что приезжала каждые два месяца. Последние три года — с тех пор, как мы с Димой переехали в двушку в Подольске. До этого мы жили в однушке, и свекровь не приезжала с ночёвкой — «в однушке не развернуться». Как только появилась вторая комната, появились и визиты.
Дима — мой муж. Тридцать шесть лет, инженер, тихий, спокойный, не любит конфликты. Спорить с матерью он перестал лет в четырнадцать — говорил, что бесполезно. Как спорить с поездом. Поезд едет по рельсам. Рельсы проложены давно. Свернуть некуда.
Галина Фёдоровна — поезд.
Я забрала у неё чемодан. Тяжёлый — она всегда привозила банки: огурцы, помидоры, компот. Варенье — три вида: малиновое, вишнёвое, крыжовниковое. И мёд. Мёд у свекрови был от знакомого пасечника из деревни, и она искренне считала, что весь остальной мёд в мире — подделка.
– Спасибо за банки, Галина Фёдоровна.
– Ешьте на здоровье. Так где стелить?
– В детской. Мы Ванечку на раскладушку переложим, а вам — его кровать. Я уже застелила.
Она посмотрела на меня. Потом на пакет. Потом снова на меня.
– Танюш, – сказала она. – Я своё привезла.
– В смысле?
– Бельё. Своё. На вашем я спать не намерена.
Семь слов. Она произнесла их буднично, как «чай без сахара» или «мне на следующей остановке». Без вызова, без интонации, без паузы. Просто факт. На вашем — не намерена.
Я стояла в прихожей с чемоданом в руках, смотрела на пакет из «Ашана» и пыталась понять — меня только что оскорбили или мне показалось.
Не показалось.
Я застелила кровать утром. Встала в шесть — Ванечке три года, он просыпается рано, и я просыпаюсь вместе с ним. Пока он ел кашу, я перестилала детскую. Сняла Ванечкино бельё с машинками, положила свежее — белое, хлопковое, из «Икеи». Постирала его позавчера. Погладила вчера. Натянула наволочку, разгладила простыню, заправила пододеяльник.
Мне тридцать два года. Я умею стелить кровать. Я умею стирать бельё. У меня стиральная машина, утюг и руки. Бельё было чистое. Свежее. Без пятен, без запаха, без единой складки — я специально разглаживала, потому что знала: свекровь заметит каждую морщинку.
Но Галина Фёдоровна привезла своё. Потому что на моём — не намерена.
Дима вышел из ванной, увидел мать, обнял.
– Мам, привет. Доехала нормально?
– Нормально, Димочка. Душно только в электричке.
– Пойдём, чай попьём.
Они ушли на кухню. Я осталась в прихожей. Чемодан в руках. Пакет с бельём стоял у стены, уголок пододеяльника торчал как флаг.
Я отнесла чемодан в детскую. Поставила у кровати. Посмотрела на бельё, которое я стелила утром. Белое, натянутое, без единой складки. Идеальное.
Потом пошла на кухню. Налила чай, поставила варенье — свекровино, малиновое, прошлого урожая. Галина Фёдоровна сидела за столом, рассказывала Диме про соседку тётю Зину, у которой «кот опять подрал диван». Обычный разговор. Обычное утро. Как будто она не сказала то, что сказала.
Ванечка подбежал — «баба!» — залез на колени. Свекровь обняла, поцеловала в макушку. «Вырос-то как, Ванюш». Нормальная бабушка. Нормальная сцена. Только в прихожей стоял пакет с постельным бельём, привезённым за четыре часа на электричке, потому что на моём — не намерена.
Вечером, когда свекровь пошла в душ, я зашла в детскую. Моё бельё было снято. Аккуратно сложено стопкой на стуле. На кровати лежало её — бязь, мелкие цветочки, голубая окантовка. Наволочка натянута, простыня заправлена, пододеяльник разглажен.
Она перестелила.
Сняла моё чистое свежее глаженое бельё и постелила своё. Без единого слова. Без объяснения. Просто заменила. Как меняют сломанную деталь — выкинул старую, поставил новую.
Моё бельё лежало на стуле. Сложенное ровно, уголок к уголку. Даже в этом она была аккуратна — не скомкала, не бросила. Сложила. Как будто сортировала чужие вещи по привычке. Или как будто чужие вещи не заслуживали кровати, но заслуживали хотя бы стула.
Я стояла и смотрела на эту стопку. Мой пододеяльник. Моя простыня. Моя наволочка. На стуле. В моей квартире.
Дима зашёл.
– Ты чего?
– Посмотри, – сказала я.
Он посмотрел.
– А. Мама перестелила.
– Да. Сняла моё бельё и постелила своё.
– Ну… она привыкла к своему.
– Дима. Она привезла бельё из Тулы. Четыре часа в электричке. Специально.
– У неё спина, Тань. Может, ей жёсткость ткани важна.
– Жёсткость ткани?
– Ну, бязь другой плотности, я не знаю.
– Дима, у нас тоже бязь. Я специально купила бязь, потому что она в прошлый раз сказала, что сатин скользит. Я купила бязь. Белую. Без рисунка, потому что в позапрошлый раз ей не понравились полоски. Я убрала полоски. Купила белую бязь. Постирала. Погладила. Застелила. И она привезла своё.
Он молчал.
– Она сказала: «На вашем я спать не намерена», – произнесла я. – Не «мне удобнее на своём». Не «у меня аллергия на ваш порошок». «Не намерена». Как будто я ей предложила спать на мешковине.
– Тань, ну мама так выражается. Она не хотела обидеть.
– А я обиделась. Странно, правда?
Он потёр шею. Вздохнул. Ушёл.
Я стояла ещё минуту. Потом забрала своё бельё со стула, отнесла в шкаф и закрыла дверцу. Тихо, чтобы свекровь из ванной не услышала.
Утром Галина Фёдоровна вышла на кухню в семь. Я уже была там — Ванечка разбудил в шесть пятнадцать, мы ели овсянку. Свекровь вошла, посмотрела на кашу.
– Из пакетика? – спросила она.
– Из пакетика, – сказала я.
– Ванюше нужна нормальная каша. Из крупы. Из пакетика — это химия.
Ванечка ел кашу из пакетика каждое утро. Педиатр не возражал. Ванечке нравилось — клубничная, с кусочками ягод. Он ел и был доволен. Но свекровь стояла надо мной в халате — в своём халате, она и его привезла из Тулы, потому что мой, видимо, тоже не годился, — и оценивала кашу моего сына.
Это было только начало.
К обеду Галина Фёдоровна обошла всю квартиру. Не демонстративно — она не ходила с блокнотом и не ставила галочки. Она просто оказывалась в нужном месте в нужное время. Зашла в ванную — проверила полотенца. «Танюш, полотенца надо менять чаще, они же влажные постоянно». Зашла в спальню — увидела незаправленную кровать. «Дима, ты что, не заправляешь? Я тебя учила». Зашла на балкон — нашла сушилку с бельём. Потрогала Ванечкины штанишки.
– Света стирает с кондиционером? – спросила она Диму. Меня она обычно не спрашивала. Спрашивала Диму — как будто я переводчик, а не хозяйка.
– Тань, ты стираешь с кондиционером? – перевёл Дима.
– Да, – сказала я из кухни.
– Кондиционер забивает волокна, – сказала Галина Фёдоровна. – Ребёнку вредно. У него потом кожа чешется.
У Ванечки кожа не чесалась. Никогда. Но я промолчала. Как всегда.
К среде — она приехала в понедельник — я перестала отвечать на замечания. Не из протеста. Из усталости. Замечания шли непрерывным потоком, как радио, которое забыли выключить. «Света варит макароны не так». «Света режет хлеб толсто». «Света моет пол шваброй, а надо руками». «Света вешает полотенце на ручку духовки — это негигиенично». «Света покупает молоко в пакете, а надо в бутылке». «Света одевает Ванечку в синтетику — у него горло будет болеть».
Двадцать три замечания за три дня. Я считала. В блокноте, который завела год назад — после второго визита, когда свекровь перемыла мою посуду и переложила продукты в холодильнике «в правильном порядке».
Блокнот назывался «Дневник». Без уточнений. Просто «Дневник». Если бы свекровь нашла его, увидела бы списки: дата, замечание, цитата. Тринадцатое марта — «у тебя лук нарезан крупно, Танюш, надо мельче». Четырнадцатое марта — «Ванечке нельзя смотреть мультики больше двадцати минут, у него глаза будут квадратные». Пятнадцатое марта — «почему у вас в ванной одно полотенце на двоих? Так нельзя».
Полотенец было четыре. По одному на каждого плюс гостевое. Но свекровь увидела одно — то, которое висело ближе к двери, — и решила, что одно.
К четвергу я дошла до точки.
Мы ужинали. Дима, я, Ванечка в детском стульчике, Галина Фёдоровна. Я приготовила куриные котлеты с пюре. Обычный ужин, ничего сложного. Котлеты по рецепту — куриная грудка, лук, яйцо, хлеб, специи. Пюре — картошка, масло, молоко.
Свекровь попробовала котлету. Пожевала. Положила вилку.
– Сухая, – сказала она.
Я посмотрела на свою тарелку. Котлета была нормальная. Не ресторанная, не идеальная, но нормальная. Ванечка ел и просил добавки. Дима ел молча — он всегда ел молча, как человек, который не хочет привлекать внимание.
– В фарш нужно добавлять сливочное масло, – сказала Галина Фёдоровна. – Тогда не будет сухости. Я Диме всегда так делала. Дим, помнишь?
– Помню, мам, – сказал Дима, не поднимая глаз.
– А ещё хлеб лучше замачивать в молоке, не в воде. В молоке.
– Я замачиваю в молоке, – сказала я.
– В каком?
– В обычном. Два и пять процента.
– Мало. Нужно три и два. Или домашнее.
Домашнее. Мы живём в Подольске. До ближайшей коровы — триста километров. Но свекровь из Тулы считала, что мне нужно домашнее молоко для фарша.
Я положила вилку.
– Галина Фёдоровна, – сказала я. – Котлета нормальная. Ванечка ест. Дима ест. Мне нравится. Если вам не нравится — я могу разогреть что-то другое.
Она посмотрела на меня.
– Таня, я просто говорю, как лучше.
– Я знаю. Вы всегда говорите, как лучше. Каждый день. По каждому поводу. Каша, молоко, полотенца, кондиционер, швабра, хлеб, молоко для фарша. Двадцать три замечания за три дня. Я считала.
Тишина.
– Ты считала? – переспросила она.
– Да.
– Считала мои слова?
– Да. Потому что их слишком много. И потому что вы привезли постельное бельё из Тулы, потому что на моём — «не намерены спать». Вы помните, что сказали в понедельник?
Она помнила. Я видела по глазам — помнила. Но сказала:
– Я просто привыкла к своему.
– Вы сказали: «На вашем я спать не намерена». Не «мне удобнее на своём». Не «я привыкла». «Не намерена». Как будто моё бельё заразное.
– Таня!
– Я постирала его. Погладила. Купила бязь, потому что вам не нравится сатин. Убрала полоски, потому что вам не нравятся полоски. Сделала всё, чтобы вам было комфортно. И вы привезли своё. И сняли моё. И сложили на стул. В моей квартире.
Дима поднял голову.
– Тань…
– Дима, помолчи, – сказала я. – Пожалуйста. Один раз — помолчи и послушай.
Он замолчал. Ванечка жевал котлету и смотрел на нас — глаза большие, рот в пюре. Ему три года. Он не понимал, что происходит, но чувствовал — мама напряжена.
– Галина Фёдоровна, – сказала я. – Я рада, что вы приезжаете. Ванечка вас любит. Дима по вам скучает. Но каждый ваш визит — это проверка. Вы проверяете мою кухню, мою стирку, мою уборку, мою еду. Вы проверяете меня. Как будто я экзамен, который нужно сдать, чтобы остаться замужем за вашим сыном.
– Я никогда так не думала!
– Но я так чувствую. Три года. Каждые два месяца. И когда вы привозите своё постельное бельё — вы говорите мне, что моего дома вам недостаточно. Что я недостаточна. Что сколько бы я ни старалась — сатин не тот, бязь не та, кондиционер вредный, полотенце влажное, каша из пакетика, молоко не домашнее.
Я остановилась. Сердце стучало — быстро, как после лестницы на пятый этаж без лифта. Руки лежали на столе, ладонями вниз. Пальцы подрагивали.
Галина Фёдоровна молчала. Смотрела на меня — прямо, без слёз. Это меня удивило. Обычно к этому моменту свекрови в историях моих подруг уже плакали. Галина Фёдоровна не плакала. Она слушала. С лицом человека, который слышит что-то неожиданное — не неприятное, а именно неожиданное. Как будто ей сообщили, что Земля не плоская, и она пытается уложить это в голове.
– Ты считала мои замечания, – сказала она наконец. Не вопрос. Утверждение.
– Да.
– В блокнот записывала?
– Да.
– Зачем?
– Потому что когда я говорю Диме — он не верит. Говорит: «Мама просто заботится». «Мама не хотела обидеть». «Ну, мама так выражается». А я сижу и думаю — может, правда мне кажется? Может, это нормально? Может, все свекрови привозят своё бельё, и я слишком чувствительная? Блокнот нужен, чтобы видеть: нет. Не кажется. Двадцать три замечания за три дня — это не забота. Это ревизия.
Тишина. Ванечка размазал пюре по столу. Дима сидел с закрытыми глазами.
Галина Фёдоровна встала. Медленно, тяжело — колени у неё болели, она не жаловалась, но я видела, как она хватается за край стола. Шестьдесят три года. Одна. В Туле. С огородом, банками и электричкой раз в два месяца.
Она вышла из кухни. Я слышала шаги — по коридору, в детскую. Через минуту вернулась.
В руках — её бельё. Снятое с кровати. Сложенное — уголок к уголку, как она всегда складывала. Бязь, цветочки, голубая окантовка.
Она положила его на стул. Тот же стул, на который вчера положила моё.
– Постели своё, – сказала она. – Которое ты погладила.
И села обратно. Взяла вилку. Отрезала кусок котлеты.
– Сухая, – сказала она. – Но съедобная.
Я смотрела на неё. Она жевала. Не улыбалась, не плакала, не извинялась. Жевала котлету, которую назвала сухой и съедобной. Это была не капитуляция. Это был компромисс. В её исполнении — максимальный.
Я встала, пошла в детскую, застелила кровать своим бельём. Белая бязь, без полосок, без рисунка. Разгладила простыню. Натянула наволочку.
Когда я вернулась на кухню, Дима мыл Ванечке руки. Свекровь сидела за столом и смотрела в окно. За окном темнело — май, но вечера ещё короткие. Фонарь во дворе мигал — жёлтый, тусклый, как в старых фильмах.
– Галина Фёдоровна, – сказала я. – Чай?
– Давай, – сказала она. – Только не из пакетика. Я листовой привезла.
Я посмотрела на неё. Она посмотрела на меня. И в её глазах я увидела — нет, не извинение. Признание. Маленькое, почти незаметное. Как будто она впервые за три года увидела, что я — не деталь интерьера, которую можно заменить, а человек, который гладит бельё в шесть утра и считает замечания в блокноте.
– Листовой так листовой, – сказала я.
Она допила чай и ушла спать. На моём белье. Утром я слышала, как она встала в шесть — раньше Ванечки — и ходила по квартире. Я лежала и слушала. Шаги — из детской в ванную. Из ванной — на кухню. Вода. Чайник.
Я ждала — сейчас откроет холодильник. Проверит. Потрогает. Понюхает.
Холодильник не открылся.
Я вышла через десять минут. Галина Фёдоровна сидела за столом с чашкой. Листовой чай, заваренный в моём заварнике.
– Доброе утро, – сказала она.
– Доброе, – сказала я.
– Каша будет?
– Из пакетика.
Пауза. Одна секунда. Две.
– Ладно, – сказала она.
Она уехала в воскресенье. Чемодан, банки — пустые, обратно, для следующего урожая. Пакет из «Ашана» — тоже. С бельём. Своим. Которое так и пролежало на стуле всю неделю, нетронутое.
На пороге она обернулась.
– Танюш, – сказала она. – Бельё у тебя нормальное. Просто жёсткое после стирки. Попробуй полоскать дважды.
И ушла. Каблучок-каблучок к лифту.
Я закрыла дверь. Прислонилась спиной. Дима стоял в коридоре.
– Она сказала «нормальное», – произнёс он.
– Я слышала.
– Для мамы «нормальное» — это высшая оценка.
– Я знаю, – сказала я. – Три года на это ушло.
Прошло полгода. Галина Фёдоровна приезжала дважды. Оба раза — без пакета с бельём. Спала на моём. Утром я проверяла — не перестелила ли ночью, не подложила ли своё. Нет. Моё. Мятое после сна, со сбитой простынёй — у неё беспокойные ноги, она ворочается. Но моё.
Замечания остались. Не двадцать три за три дня — восемь. Может, десять. Я всё ещё считаю. Блокнот не закрыла. Может, когда-нибудь закрою. Может, нет.
Она по-прежнему трогает полотенца и нюхает молоко. Но холодильник открывает реже. И котлеты мои назвала «получше, чем в прошлый раз» — при Диме, при Ванечке, вслух. Для Галины Фёдоровны это — почти «Мишлен».
А я по-прежнему глажу бельё перед её приездом. Каждый раз. В шесть утра, пока Ванечка спит. Натягиваю простыню, разглаживаю складки, проверяю — ни морщинки, ни залома.
Не для неё. Уже не для неё.
Для себя. Чтобы знать — моё бельё достаточно хорошее. Мой дом достаточно чистый. Моя каша достаточно правильная. Даже если из пакетика.
Но иногда ночью, когда все спят, я захожу в детскую, где спит свекровь, и стою в дверях. Слушаю, как она дышит. Тяжело, с присвистом — возраст, спина, усталость от электрички. И думаю — она ведь четыре часа везла это бельё. В пакете. В электричке. Через всю Тульскую область. Четыре часа держала на коленях пакет с пододеяльником, потому что была уверена: моё — не годится.
Четыре часа. Это ведь не вредность. Это страх. Страх, что в чужом доме всё чужое. Что невестка стирает не так, гладит не так, живёт не так. Что сын ест сухие котлеты и спит на жёстком белье. Что мир, который она строила тридцать шесть лет — с домашним молоком и листовым чаем — больше ей не принадлежит.
Я это понимаю. Но понимать — не значит прощать. И простить — не значит забыть.
«На вашем я спать не намерена» — я это помню. Дословно. Интонацию помню. Выражение лица помню. И моё бельё на стуле — сложенное уголок к уголку — помню.
Скажите — я правильно сделала, что высказалась? За столом, при Диме, при ребёнке? Или надо было дождаться, когда уедет, и позвонить? Или вообще промолчать — она ведь пожилой человек, одинокий, с больными коленями и четырьмя часами электрички? Может, это мелочь — бельё? Может, я раздула? Может, нормальные невестки просто улыбаются и стелят что скажут?
Или не бывает нормальных невесток — бывают те, кто терпит, и те, кто считает замечания в блокноте?
***
Вам понравится: