«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 45
– Тс-с-с! – раздается громкий, шипящий свист от того самого черного и страшного силуэта, который всего лишь какую-то секунду назад бесшумно, словно огромная ночная птица, перемахнул через двухметровый бетонный забор, ограждающий территорию дома Кузьмина.
Движения жуткого существа, были настолько быстрыми, отточенными и экономичными, что не оставалось никаких сомнений: перед нами либо заправский спортсмен, либо опытный спецназовец, для которого подобные препятствия являются не более чем легкой разминкой перед основной нагрузкой.
Силуэт уверенно поднимается на ноги, не издавая при этом ни единого лишнего звука, тщательно отряхивает колени своих темных штанов от налипшей сырой грязи и травинок, приставших во время приземления. Именно в этот момент я с запоздалым, но оттого не менее острым чувством начинаю понимать, что это четко очерченная фигура человека – широкоплечего, высокого, с мощными руками, которые, как я теперь отчетливо осознаю, без малейшего видимого усилия зашвырнули его на эту бетонную громадину.
Мы со Светой, замерев на месте, дрожим мелкой противной дрожью, вцепившись друг в друга буквально мертвой хваткой, так сильно, что, наверное, оставляем глубокие синяки на предплечьях, но сейчас этого даже не чувствуем. Боимся сделать лишний вдох, даже пошевелить пальцем, просто стоим в леденящем душу ожидании самой печальной участи. В голове лихорадочным калейдоскопом проносятся леденящие кровь картинки одна страшнее другой: нас сейчас самым грубым образом свяжут, возможно, изобьют, бросят в тот самый подвал, а то и хуже – вывезут куда-нибудь в безлюдный лес и там сначала прирежут, а после прикопают.
Сердце колотится, мешая дышать, готовое, кажется, вот-вот выпрыгнуть наружу и ускакать в непроглядную темноту августовской ночи. В такие минуты и правда говорят, что вся жизнь проносится перед глазами, моя точно проскользнула. В момент наивысшего напряжения черная угрожающая фигура подает голос, который мы, несмотря на парализующий испуг и зашкаливающий адреналин в крови, узнаем мгновенно.
– Девушки, вы чего? Совсем с ума сошли? Это же я, Николай! – говорит он уже совершенно обычным, чуть хрипловатым от напряжения голосом, в котором явственно слышатся нотки искреннего удивления и даже легкой укоризны.
– Боже! – вырывается у нас одновременно сдавленный выдох. Вот что значит быть родными близняшками, связанными не только кровными узами, но и какой-то незримой ментальной связью. Даже пугаемся мы абсолютно одинаково, до секунды, до миллиметра, до малейшего внутреннего трепета, хотя выросли в разных семьях и ничего не знали друг о друге до последнего времени.
Но гены, как говорится, не обманешь, и сейчас это проявилось особенно ярко! Мы синхронно, будто по команде невидимого дирижера, хватаемся за сердце, синхронно открываем рты, пытаясь вдохнуть побольше живительного воздуха, и начинаем судорожно, прерывисто дышать, безуспешно пытаясь успокоить бешено колотящийся пульс.
– Коля, ты!.. – начинает было Света.
– Тише, я кому сказал! – слегка повышает голос Николай, но тут же спохватывается и тревожно, настороженно оглядывается на тот самый злополучный бетонный забор, из-за которого до сих пор через щель между плитами пробивается приглушенный, манящий и пугающий одновременно свет в окнах дома Кузьмина. – Быстро идем к машине! Только максимально тихо, на цыпочках. Там все подробно расскажу.
Мы послушно, словно две провинившиеся школьницы, которых случайно застукали за курением за углом школы, семеним за офицером обратно сначала по траве, затем по грунтовой дороге. Ноги дрожат и плохо слушаются, заплетаются, в голове сплошная тяжелая каша из обрывков панических мыслей и недавних страхов, но адреналин все еще бурлит в крови, придавая сил и заставляя механически двигаться вперед.
Несколько раз я чуть не спотыкаюсь о невидимые в темноте кочки, но Света чутко и вовремя подхватывает меня под руку, не давая упасть лицом в пыль. Ночная тишина вокруг кажется звенящей, какой-то неестественной, вакуумной, каждый наш шаг – слишком громким, буквально грохочущим. Где-то вдалеке, на другой стороне поселка, начинают надрывно и зло тявкать собаки, но здесь, в этой части поселка, стоит гнетущая тишина.
Когда мы наконец садимся в машину, отъезжаем на безопасное расстояние и паркуемся в небольшом проулке, густо заросшем травой, старший лейтенант наконец-то переводит дух и начинает обстоятельно докладывать о результатах своей дерзкой разведывательной вылазки. Он с шумом откидывается на водительском сиденье, устало проводит шершавой ладонью по лицу, стирая выступившую испарину, и я в свете приборной панели успеваю заметить, как мелко подрагивают его пальцы – видимо, и ему, такому смелому и опытному, было неслабо страшно, просто вида он по долгу службы не подает, держит лицо.
Оказывается, Оболенский пошел к дому Кузьмина совсем с другой, неочевидной стороны – сделал изрядный, порядочный крюк, в обход, через густые заросли бурьяна, чтобы ни в коем случае не нарваться на случайных ночных свидетелей и, главное, не спугнуть раньше времени объект. Там, с тыльной части участка, он и обнаружил самую настоящую находку – старый, давным-давно брошенный микроавтобус УАЗ, в простонародье именуемый «буханкой» за свою характерную форму. Ржавый, как старое ведро, стоящий без колес, на старых кирпичах, вплотную придвинутый к самому забору.
Кое-как Николай вскарабкался на эту рухлядь, едва не провалившись сквозь прогнившую насквозь, проржавевшую крышу. Чудом удержался, ухватившись за край голыми руками, больно ткнув ладонь в торчащую железку, но не издав ни звука. И уже оттуда, с высоты почти двух с половиной метров, лежа он стал внимательно наблюдать за тем, что происходит внутри участка и в самом доме.
Я слушаю его сбивчивый, но подробный рассказ и чувствую, как сердце замирает от безрассудной смелости и отчаянности. Оболенский рисковал своей жизнью, здоровьем, наконец, карьерой – и все ради моей дочки Кати, ради совершенно чужого ребёнка, которого видел только на фотографиях. В груди разливается теплая, тяжелая волна огромной благодарности к этому простому парню, который не побоялся полезть в самое пекло ради нас.
По словам Николая, снаружи дома ничего не происходило – полный штиль, ни души вокруг, лишь тусклый, какой-то болезненно-желтый свет пробивался сквозь щели в ставнях. Тогда офицер принял, наверное, самое рискованное и безрассудное решение в своей жизни – спуститься с противоположной стороны этого ржавого остова прямо во владения Кузьмина, на его территорию, прекрасно понимая, что в случае чего прикрыть будет некому.
Он бесшумно спрыгнул на влажную траву и, пригибаясь, двинулся вперед, держась в тени, отбрасываемой высокими кустами. Прошел мимо старого покосившегося сарая, заваленного каким-то многолетним хламом – поломанными ящиками, проржавевшими запчастями, кусками толя; мимо маленькой баньки из потемневшего от времени бруса, от которой еще шел легкий, едва заметный пар – видимо, топили совсем недавно, может быть, пару часов назад. Внутри – никого.
Тогда Оболенский подобрался к самому дому. Крался вдоль стен, пригибаясь под окнами, стараясь не создавать ни малейшего шума, ступая буквально на цыпочках, и осторожно, сбоку, заглядывал внутрь через щели в ставнях, надеясь увидеть Катю или хотя бы понять, что там, внутри, происходит.
– Там моя девочка?! – не выдерживаю я, набрасываясь на Николая с вопросом, мертвой хваткой вцепившись в его рукав, словно он может в любую секунду исчезнуть вместе с информацией. В глазах темнеет от нечеловеческого напряжения и дикой, разрывающей грудь надежды.
Николай виновато опускает глаза, пряча взгляд, и медленно качает головой, глядя куда-то в сторону, в темноту салона:
– Прости, Лена, я её не видел. Вообще никого, кроме Кузьмина. Осмотрел все, что только было возможно, каждую комнату через окна – везде пусто. Ни Кати, ни других людей, ни даже следов недавнего пребывания кого-то еще.
Отпускаю его руку, словно она обжигает мне ладони, и без сил откидываюсь на спинку сиденья. Глаза начинает предательски щипать, и я изо всех сил давлю в себе подступающие к горлу горькие слезы. Настроение падает почти до абсолютного нуля, проваливается куда-то в темную, холодную бездну отчаяния и безысходности. Хочется лечь на мокрую холодную землю, свернуться калачиком и больше никогда не вставать, закрывшись от всего мира. Силы испаряются мгновенно, как роса поутру.
Неужели все было зря? Нечеловеческий, леденящий душу страх, безумный риск, трясущиеся колени, бессонная ночь – и ничего? Пустота и облом?
Света молча кладет теплую руку мне на плечо и легонько, ободряюще сжимает. Я физически чувствую ее немую поддержку, но легче от этого не становится ни на грамм.
– Зато я услышал кое-что очень и очень интересное, – неожиданно добавляет Николай, нарушая гнетущую тишину салона, и в его голосе отчетливо звучат торжествующие нотки, словно он приберегал свой главный козырь напоследок. – Когда я подобрался к северному окну и затаился, буквально слился со стеной, Кузьмин оказался в большой комнате, похожей на гостиную, и говорил с кем-то по телефону. Громко, уверенно, не стесняясь в выражениях. И знаете, как он к своему собеседнику обращался? Виктор Алексеевич! Я четко расслышал, даже записал на диктофон в телефоне на всякий, как говорится, пожарный случай. Вот, можете сами послушать и убедиться.
Он ловко достает смартфон из кармана, находит нужную запись в списке и включает на минимальную громкость, чтобы звук не разносился по пустынному переулку. Сквозь легкое шипение и посторонние шумы действительно пробивается искаженный динамиком голос:
– …Господин Кератозов, не волнуйтесь, все будет сделано в лучшем виде, как договаривались…
Дальше запись обрывается на полуслове.
– Кто это – Кератозов? – недоуменно хмурит светлые бровки Света, переводя растерянный взгляд с Николая на меня, и в ее широко распахнутых глазах читается полнейшее непонимание происходящего. – Я что-то не помню никакого Кератозова.
МОИ КНИГИ ТАКЖЕ МОЖНО ПРОЧИТАТЬ ЗДЕСЬ:
- Второй дзен-канал