РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
Июльское солнце уже перевалило за полдень, но жара стояла немилосердная, плавила воздух над крышами деревенских изб.
Высокое, выцветшее до белесой синевы небо казалось раскаленным медным тазом, опрокинутым над самой макушкой старого вяза у околицы.
Пыль на дороге, мягкая и теплая, как пух, вздымалась ленивыми облачками под редкими копытами. Тишина стояла такая, что было слышно, как надсадно гудят шмели в густой траве у плетней и где-то далеко за рекой надрывно скрипит несмазанная телега.
Природа истомно замерла в предчувствии вечерней прохлады, и даже листья на придорожных ракитах повисли безжизненными тряпицами.
В этой звенящей тишине топот копыт прозвучал как выстрел.
Из-за угла конюшни, взметнув залп пыли, вылетел буланый жеребец.
Грива его развевалась по ветру, бока лоснились от пота, а в глазах горел тот самый бесшабашный огонь, который бывает только у необъезженных лошадей и у вольных ветров.
На его широкой спине, вцепившись не руками, а, казалось, самой душой в жесткую гриву, сидела тоненькая, по-мальчишески легкая фигурка.
— Варька! Куда тебя Лешак понёс опять?! — рев, полный ярости и привычного уже отчаяния, разорвал полуденную дрему.
На крыльцо, тряся бородой, выкатился Силантий Солодов.
Был он мужик под стать своему голосу: широкий, медведеобразный, с огромным животом, который, казалось, жил своей отдельной жизнью, колыхаясь под выцветшей сатиновой рубахой.
Но глаза из-под кустистых бровей глядели остро и цепко, не по-стариковски зорко.
Таким взглядом он обычно оценивал, какого ремня надо вырезать для новой упряжи, или прикидывал, сколько пудов зерна выйдет с площади.
Сейчас этот взгляд был устремлён на удаляющуюся спину дочери.
Варька даже не обернулась.
Она только крепче прижалась к жеребцу, и тот, будто чувствуя безоговорочную власть этой девчонки, прибавил ходу, вылетая за околицу, туда, где начинался луг, пестреющий запоздалыми ромашками и синими головками цикория.
Там, на просторе, залитая солнцем земля сливалась с небом в горячем мареве, и ветер, наконец-то пойманный в полете, со свистом бил в уши, выдувая из головы все отцовские запреты и материнские причитания.
Варьке только-только минуло пятнадцать.
И была она в этом возрасте той самой породой, про которую говорят: «нескладная, а глаз не отвести». Роста она была небольшого, отчего в седле казалась просто былинкой, но держалась с горделивой осанкой, доставшейся ей от деда-казака.
Строгое, еще по-детски округлое лицо обрамляла тяжелая волна волос — пепельных, с золотистым отливом, вечно выбивающихся из косы.
Но главным в этом лице были глаза. Большие, зеленые, с темным, почти черным ободком, они смотрели на мир с вызовом и насмешкой, не обещая покоя ни его обитателям, ни, кажется, самой себе.
Одета она была в простенькое ситцевое платье, которое уже давно стало ей коротковато, и была совершенно босая.
Пятки ее, загорелые и крепкие, мелькнули напоследок, и жеребец с наездницей скрылись за пригорком.
Силантий проводил их взглядом, крякнул и, уже не сдерживаясь, широко, во всю бороду, улыбнулся. Улыбка вышла довольная и чуточку виноватая.
— Ишь ты, зараза! — пробормотал он беззлобно, почесывая живот. — Как вросла. Комаром не стряхнешь.
Варька была его единственным, поздним и оттого бесценным ребенком.
Они с женой, Риммой Харитоновной, уже и не чаяли.
Ждали сына, помощника, продолжателя рода.
И народилась Варька.
Маленький крикливый комочек, который уже в пеленках сжимал кулачки крепче любого мальчишки.
А как пошла ходить — все, держись деревня.
Свистеть она научилась раньше, чем говорить, да так, что на посиделках пацаны только завидовали: два пальца в рот — и такой переливчатый, залихватский посвист, что у девок сердце заходилось, а кони начинали косить глазом и прядать ушами.
— Бесёнок! — качали головами бабы, глядя, как Варька на равных месит грязь с мальчишками или лезет в драку, отстаивая неведомо какую правду.
И дралась она всерьез.
Не царапалась, а била, по-мужски, наотмашь.
Петька Пахомов, долговязый парень, который был старше ее на год, до сих пор ходил без переднего зуба.
Варька выбила.
Не поделили они что-то на речке, Петька, видать, решил, что раз он мужик, то и главный.
Слово за слово — и схлопотал. Теперь, завидя Варькину светлую голову, Петька старался обойти стороной или прятал улыбку в кулак.
А пацаны, стайки которых то и дело мелькали по деревне, вмиг притихали.
«Вон Варька идёт, держи язык за зубами», — шелестело между ними, и самые бойкие языки тут же прикусывались.
Силантию на Варьку жаловались. Приходили и Пахомовы, тыча в щербатый рот сына, и другие соседи, чьи дети ходили с синяками.
Солодов слушал, хмурил брови для порядка, вздыхал тяжело, разводил руками — мол, что я сделаю? — и в густой бороде его пряталась все та же довольная ухмылка.
Дома же он для острастки покрикивал.
Вернется Варька, чумазая, с разбитой коленкой, но с ясными, как небо, глазами, и Силантий, уперев руки в бока, начинал:
— Варька! Зараза такая! Я кому сказал? Не распускай шибко кулаки свои там! Доберусь я до тебя ремнем!
— Да они сами, тять, — отмахивалась Варька, хватая с деревянного блюда краюху хлеба, густо посыпанную солью. — Сами лезут. А я чего? Я ничего.
— Лезут они! — ворчал Силантий, но глаза его теплели. — Гляди, девка, замуж потом кто возьмет такую вояку?
— А не надо мне никого, тять! — смеялась Варька, сверкая зелеными глазищами. — Я сама кого хошь завоюю!
Римма Харитоновна, сухонькая, быстрая женщина с вечно озабоченным лицом, только вздыхала, помешивая в чугунке на печи.
Она знала: поздно уже. Разбаловали девку. И она сама разбаловала, и Силантий души не чает.
Как тут удержишь, когда она вместо сына отцу — первый помощник?
И правда, что бы ни затевал Силантий по хозяйству, Варька была тут как тут.
Косила, правда, еще не так споро, руки были тонкие, девичьи, но хватка была мертвая.
Если бралась за грабли — ни одной травинки мимо не пропустит. Лошадей чистила, задавала корм и говорила с ними, как с людьми, шепотом, поверяя им все девчоночьи тайны, которых, впрочем, у нее было немного.
Коней она любила больше людей.
В них была та же дикая, непокорная сила, что и в ней самой.
Сейчас, когда жеребец, устав от дикой скачки, перешел на шаг, Варька отпустила гриву и откинулась назад, подставив лицо теплому ветру.
Перед ней расстилался луг, уходящий к реке.
Трава здесь стояла по пояс, сгибаясь под тяжестью семян. Воздух был густой, медовый, пахло чабрецом и мятой, что росла у самой воды.
Где-то далеко впереди блестела лента реки, прохладная и манящая.
Отец звал ее домой, но Варька знала: поругает и отойдет.
Вечером он будет сидеть на завалинке, строгать новое черенок для лопаты, а она примостится рядом, положив голову ему на плечо, и будет смотреть, как над темным лесом зажигается первая звезда.
И в этой тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад и далеким мычанием коров, не будет места ни дракам, ни крикам.
Будет только покой и огромная, немного неуклюжая любовь большого мужика к своей «поздней ягодке», которую он ждал так долго и которая уродилась на радость и на горе себе такой бедовой.
А завтра все повторится снова.
****
Утро следующего дня занялось над деревней звонкое и прозрачное, как родниковая вода.
Солнце только-только показалось из-за дальнего леса, и косые его лучи золотили верхушки берез, оставляя низины в синеватой прохладной тени.
Роса на траве лежала щедрая, тяжелая, и каждый стебелек клонился к земле под грузом алмазных капель.
Где-то за околицей, на пруду, самозабвенно била утреннюю зорьку щука — глухой, тяжелый всплеск разносился далеко по воде. Природа просыпалась медленно, нехотя, словно сожалея о минувшей ночной прохладе.
Варька вылетела из дома, когда петухи орали уже в третьем колене. Она была босиком, в той же короткой ситцевой юбке и простой холщовой рубахе, подпоясанной сыромятным ремешком.
Волосы, не заплетенные в косу, рассыпались по плечам светлым облаком, и в них запутались мелкие травинки — видно, спала девка крепко, ворочалась.
— Варька! Раскудрит твою мать! — рев Силантия разнесся по всему подворью, вспугнув воробьев с плетня. — Куда ты поперла опять?
Отец стоял на крыльце, уже одетый для сенокоса: порты заправлены в сапоги, рубаха выпущена, на голове — видавший виды картуз.
В руке он сжимал кнут, но не для того, чтобы хлестнуть, а так, для солидности.
Варька, успевшая уже отвязать жеребца и вскочить на него, только отмахнулась.
Конь, почуяв свободу и утреннюю бодрость, прянул ушами и, подстегиваемый легким Варькиным телом, взял с места в карьер, перемахнул через невысокий плетень, отделявший их двор от соседского огорода, и понесся напрямик, через пустырь, к выгону.
— Голову свернёшь ведь, бесятка! — заорал Силантий, потрясая кулаком. От его могучего баса в соседских курятниках переполошились куры.
В ответ донеслось лишь серебристое, заливистое:
— Батя, я чай не маленькая уже!
И, обернувшись на всем скаку, Варька сверкнула в сторону отца озорной улыбкой.
Солнце в эту минуту осветило ее лицо, и зеленые глаза вспыхнули изумрудным огнем, чистыми самоцветами на загорелом лице.
Силантий крякнул, махнул рукой и, пряча в бороду довольную улыбку, пошел будить Римму Харитоновну.
Управиться с сеном надо было до обеда, пока роса сошла, а жара еще не навалилась всей своей тяжестью.
Поле, где Солодовы косили траву на зиму для Ночки и для овец, лежало за рекой, на пологом взгорке.
К тому времени, как подвода с Силантием и Риммой Харитоновной, груженная граблями, вилами и туеском с квасом, добралась до места, солнце уже поднялось высоко и припекало вовсю.
Варька была тут как тут: примчалась верхом напрямик, через брод, и теперь сидела на траве, перебирая пальцами васильки, вплетая их в венок.
Трава на взгорке стояла густая, сочная, в человеческий рост. Тимофеевка перемежалась с клевером, и ветер доносил густой, дурманящий запах цветущего разнотравья.
Воздух дрожал и струился, и в этом мареве, как в жидком стекле, колыхались стебли.
Где-то в вышине, заливался жаворонок, и песня его падала на землю тонкой серебряной нитью.
Работа закипела.
Силантий, сплюнув на ладони, взялся за литовку.
Широкий, размашистый взмах — и трава ложилась ровной, тяжелой стеной.
За ним, чуть поодаль, шла Римма Харитоновна, ворошила скошенное граблями.
А Варька была как огонь — везде и сразу.
Она сгребалa пахнущее медом сено в валки, таскала его к копнам, помогала отцу навивать воз.
Руки у нее, тонкие, но жилистые, мелькали с удивительной сноровкой.
Платье ее промокло от пота, волосы выбились из-под повязанной наскоро косынки, на щеке темнела полоска пыли, но глаза горели радостным, азартным огнем.
Она не уступала отцу ни в скорости, ни в хватке, и Силантий, останавливаясь передохнуть и утирая лицо рукавом, смотрел на дочь с гордостью, от которой теплело в груди.
— Ишь, шельма! — кивал он сам себе. — Вся в меня уродилась.
Римма Харитоновна, разгибая ноющую спину, только вздыхала: не девка, а чистый пострел.
Но втайне и она любовалась дочерью — ее ловкостью, ее неуемной энергией, ее щедрой, открытой улыбкой, которую та дарила и отцу, и матери, и этому яркому, жаркому дню.
К обеду, когда солнце начало печь совсем нещадно, управились с основным.
Свежее сено, уложенное в высокие копны, благоухало на весь луг. Силантий разрешил перекур, усевшись в тени старого ракитника у реки.
Варька, набегавшись, припала к туеску с квасом, пила жадно, и холодные капли текли по подбородку.
После обеда, когда жара немного спала и длинные тени от деревьев потянулись через дорогу, наступило время встречать стадо.
Ночку, свою кормилицу, Варька любила не меньше, чем лошадей. Черная, как смоль, с белой звездочкой во лбу и такими же белыми «чулочками» на задних ногах, Ночка была спокойной и мудрой коровой.
Варька знала: как только покажется на выгоне пыльное облако и донесется мычание, Ночка всегда отыщет ее глазами и пойдет навстречу, тяжело переступая , с полным выменем.
Варька шла по пыльной дороге, и солнце, клонящееся к закату, светило ей в спину.
Воздух после дневного зноя наполнился особой вечерней прозрачностью.
Он был густым и мягким, настоянным на нагретой за день траве, пыли и парном молоке, которое уже чувствовалось издалека.
Ласточки носились низко над землей, почти касаясь крыльями травинок, предвещая ясный день назавтра.
Сзади послышались торопливые шаги и приглушенный смех.
— Варька, погодь! — окликнул Петька Пахомов, тот самый, беззубый. Рядом с ним топал Витька Лесков, долговязый и конопатый парень, вечно с улыбкой до ушей.
Варька обернулась, подбоченилась. Солнце стояло как раз за ее спиной, и фигурка ее, окруженная золотистым ореолом, казалась сотканной из света.
— Чего надо? — спросила она без вызова, скорее по привычке.
На Петьку она зла давно не держала, поделом ему было.
— Да так, идем за Ночкой твоей, — Петька почесал затылок, стараясь не смотреть на Варькин профиль, четко вырисовывающийся на фоне закатного неба. — И наши коровы там. Потолкаемся заодно.
— Ну идем, — махнула рукой Варька. — Только смотри у меня, без драк. Мамка ругается, что я опять с синяками приду.
Витька хохотнул, но как-то неуверенно. Петька промолчал, но на всякий случай отодвинулся на полшага.
Не успели они пройти и полсотни шагов, как их догнала Тонька Спирина.
Тонька была круглолицая, краснощекая, с веселыми карими глазами и толстой русой косой, уложенной короной на голове. Одевалась она чище Варьки, платье на ней было хоть и простенькое, но аккуратное, в мелкий цветочек, и шла она в обутках — в кожаных, хоть и стоптанных, ботинках.
— Подождите! — запыхавшись, крикнула она. — Я с вами! А то одной страшно, коровы бодучие попались как-то.
Тонька была почти ровесницей Варьке, учились они в одной школе, и хотя характерами не сходились — Тонька была тихая, домовитая, вся в мать, — но вместе было веселее.
— А, Тонька, — кивнула Варька. — Пошли. Только не ной, если Ночка лизнет. Она у меня добрая.
— Она черная, я боюсь, — честно призналась Тонька, пристраиваясь с другого бока, подальше от Петьки.
— Чего ее бояться? Черная, зато своя, — встрял Витька. — Вон у нас Зорька, та рыжая и злющая, как сто чертей.
Так они и шли вчетвером по пыльной, еще теплой дороге. Впереди, куда уходила лента проселка, уже показалось облако пыли и донеслось разноголосое мычание, блеяние овец, щелканье бича пастуха.
Солнце клонилось все ниже, зажигая верхушки дальних берез багряным огнем.
Западная часть неба полыхала густым оранжево-розовым заревом, и на этом фоне черными силуэтами вырисовывались коровы, лошади, фигурки людей.
— Гляньте, Варька, ваш жеребец опять без привязи бегат, — кивнул Петька в сторону выгона.
Буланый жеребец, тот самый, на котором Варька утром сиганула через плетень, носился вдоль околицы, вскидывая голову и радостно ржа.
— Пусть побегат, — улыбнулась Варька. — Он вольный.
— А ты, значит, его хозяйка? — спросила Тонька, с любопытством глядя на подругу.
Варька для нее всегда была загадкой: как можно так носиться, драться и при этом оставаться девчонкой?
— Хозяйка, — просто ответила Варька. — И батькин конь, и мой. Я его с жеребеночка выходила.
Она отвернулась, вглядываясь в приближающееся стадо, и в ее глазах, зеленых, как вечерняя трава, отразился закатный свет. Мальчишки притихли, поглядывая на неё.
Даже Тонька, которая иногда завидовала Варькиной свободе, сейчас молчала, чувствуя в подруге какую-то особую, притягательную силу.
Стадо подошло.
Ночка, тяжело дыша, отделилась от общей массы и, позвякивая колокольчиком, неторопливо направилась к Варьке.
Подошла, ткнулась влажным носом в плечо, лизнула шершавым языком в щеку.
Варька рассмеялась, обняла корову за шею, прижалась лицом к теплой черной шерсти.
— Ночка моя, умница, — прошептала она.
Петька с Витькой переглянулись. Тонька улыбнулась.
А вечерний ветер, прохладный и ласковый, уже потянул с реки, шевеля травы и разнося по округе запах молока, нагретой земли и наступающей ночи.
Где-то далеко, в деревне, уже зажигались первые огни.
Июльский день угасал, чтобы завтра родиться снова, такой же жаркий, щедрый и бесконечно прекрасный в своей простоте.
— Пошли домой, Ночка, — сказала Варька, берясь за веревку, привязанную к рогам. — Мамка парного молока ждет.
И они двинулись обратно, к дому, мимо копящегося сена, мимо тихой реки, под звездами, которые уже начинали загораться на темнеющем небе.
****
Солнце уже не пекло, а ласково золотило макушки деревьев, когда над деревней поплыли долгие вечерние тени.
День уставал, клонился к закату, и вместе с ним уставала земля, напоенная жарой.
Воздух, чистый и прозрачный, наливался особой густотой: в нем мешались запахи нагретой за день полыни, свежего сена, принесенного с лугов, и легкая, чуть терпкая прохлада, идущая от реки.
Где-то в кустах уже пробовал голос первый сверчок, неуверенно, словно прочищал горлышко после долгого молчания.
В загоне, за дощатым, выгоревшим на солнце забором, стояла Ночка.
Черная корова с белой звездочкой мерно жевала жвачку, изредка помахивая хвостом, отгоняя надоедливых слепней, которые к вечеру становились особенно злыми.
Римма Харитоновна, сидя на низкой скамеечке, доила её.
Крепкие, привычные руки ритмично тянули соски, и тонкие белые струйки со звонким цоканьем били в жестяной подойник.
Пена поднималась пышной шапкой, пахло парным молоком, теплом и коровьим телом.
Харитоновна, склонив голову набок, что-то тихо напевала — старую, бесконечную песню, в которой слова уже стерлись, остался один монотонный, убаюкивающий напев. Ночка согласно мычала, низко и протяжно, будто подпевала.
Варька сидела на крыше сарая.
Это было её любимое место с тех пор, как она научилась лазать по приставной лестнице.
Отсюда, с высоты, весь мир казался игрушечным и послушным.
Крыша была пологой, крытой старой почерневшей дранкой, кое-где поросшей мхом.
Варька поджала под себя босые ноги, обхватила колени руками и смотрела вдаль, туда, где за огородами начинался спуск к реке.
Солнце, уже неяркое, висело низко над горизонтом, и его лучи били прямо в лицо.
Варька приставила ладонь козырьком ко лбу, сощурила зеленые глаза и вглядывалась в даль.
По тропинке, что вилась среди кустов ивы к речке, шли две знакомые фигурки.
Один долговязый, с вихрастой головой — Витька Лесков, второй пониже, коренастый — Петька Пахомов.
Шли неторопливо, пиная камешки, явно направляясь купаться, пока роса не пала и вода в реке не остыла.
«Ага, — подумала Варька, — вон Петька с Витькой на речку отправились, кажись. Вечерняя зорька самая лучшая для купания».
И тут же, не раздумывая ни секунды, она заложила два пальца в рот и свистнула.
Свист получился залихватский, пронзительный, такой, что даже воробьи, ночевавшие под стрехой, всполошились и перелетели на соседний сарай.
Внизу, в загоне, Римма Харитоновна вздрогнула так, что подойник качнулся в руках и едва не опрокинулся.
Несколько капель молока брызнули на сено.
— Черт тебя побери! Варька! — закричала мать, отнимая одну руку от вымени и грозя кулаком куда-то вверх. — Напужала меня, ирод! Чтоб тебя разорвало!
Ночка недовольно переступила ногами, мотнула головой, звякнув колокольчиком.
— Ты чего, сдурела? — не унималась Харитоновна, но голос её уже не был сердитым, скорее привычно-ворчливым. — Сидишь там, как филин! Всё молоко расплескаешь!
Варька свесилась с крыши, улыбаясь во весь рот.
— Мам, я сейчас! — крикнула она звонко. — Там Петька с Витькой на речку пошли, я с ними!
— Куда? — не поняла мать. — Вечер на дворе, а ты купаться? Простынешь!
Но Варька уже не слушала.
Она ловко, по-кошачьи, перевернулась на животе, спустила ноги и в одно мгновение, цепляясь за выступы дранки, соскользнула вниз, к самому краю.
Сарай был невысокий, и она спрыгнула на землю легко, почти бесшумно, лишь пригнув колени. Хлопнула калитка, ведущая со двора на улицу.
— Куда понеслась-то? — только и успела крикнуть вслед Римма Харитоновна. — Варька!
Но ответом ей был только удаляющийся топот босых ног да шелест травы.
Мать вздохнула, поправила подойник и снова принялась за дойку, качая головой и бормоча что-то про «бесёнка», которому всё неймется.
Варька догнала пацанов уже у самого спуска к реке.
Петька и Витька шли не спеша, перебрасываясь словами, и, услышав за спиной быстрые шаги, обернулись.
— О, Варька, — удивился Витька. — А ты откуда?
— С крыши, — выдохнула Варька, запыхавшись от быстрого бега.
Она поправила сбившееся набок платье — ситцевое, в мелкий голубой цветочек, уже измятое и не первой свежести. — Увидела вас, думаю, чего это вы без меня?
— А мы думали, ты корову доить побежала, — сказал Петька, осторожно поглядывая на неё.
Зуб, выбитый Варькиным кулаком, уже не болел, но память о нём была крепка.
— Ночку мамка доит, — отмахнулась Варька. — А я свободна. Купаться?
— Ага, — кивнул Витька. — Вода нынче теплющая, как парное молоко. Весь день на солнце грелась.
Они пошли дальше втроем.
Тропинка вилась среди высоких кустов тальника, потом выныривала на открытое место, где трава была низкая, жесткая, и густо росли мелкие ромашки.
Воздух здесь пах иначе: речной сыростью, тиной и ещё чем-то сладковатым, что всегда появляется у воды к вечеру.
Солнце уже почти село, и над рекой начал подниматься легкий туман — прозрачный, молочный, он стелился над водой, делая дальние берега размытыми и сказочными.
Варька шла впереди, легкая, быстрая, и Петька с Витькой невольно засматривались на неё. Платье её, мятое и коротковатое, болталось на худенькой фигурке, открывая загорелые ноги.
И на этих ногах, особенно на коленках, синели свежие синяки и краснели ссадины, кое-где присыпанные присохшей землей. Одна коленка была разбита совсем недавно — видно, утром, когда она сиганула с крыльца на жеребца, задела за что-то.
Варька не обращала на это никакого внимания.
Для неё ссадины и синяки были в порядке вещей, как для другого человека — чистые руки или причесанные волосы.
— Варь, а тебе не больно? — спросила Тонька Спирина, которая тоже появилась откуда-то сбоку, вынырнув из-за кустов.
Она шла с узелком в руках — видно, прихватила с собой полотенце и смену одежды.
— А что? — не поняла Варька, оглядывая себя. — А, это... Да ерунда. Заживёт.
Тонька покачала головой, но ничего не сказала.
Она была в своём чистом платьице, в аккуратных ботинках, и даже в узелке у неё, наверное, всё было сложено ровненько.
Тонька всегда была опрятной, и Варькина бесшабашность её немного удивляла.
— Ты бы хоть платье погладила, — не удержалась Тонька. — Или штаны надела, раз всё равно по кустам лазаешь.
— Штаны! — глаза Варьки загорелись. — Вот бы здорово! Я б тогда вообще... Я бате говорила, чтобы он мне старые свои перешил, а он только смеётся. Говорит, девка ты или кто?
— А ты кто? — хитро прищурился Витька.
— Я? — Варька на мгновение задумалась, потом тряхнула головой, и светлые волосы разлетелись по плечам. — Я Варька. И хватит об этом.
Она вдруг остановилась, повернулась к реке, и все увидели то, что она заметила: над водой, в закатном небе, носились ласточки — низко-низко, почти касаясь крыльями воды.
И в этом стремительном полете, в этом вечернем свете, в запахе воды и травы было что-то такое вольное, что у Варьки перехватило дыхание.
— Красота-то какая, — тихо сказала она, и никто не удивился.
Потому что все чувствовали то же самое.
На курносом Варькином носу, чуть вздернутом кверху, золотились мелкие веснушки — почти незаметные, но сейчас, в косых лучах заходящего солнца, они проступили ярче, рассыпались по переносице и щекам легкой россыпью.
Глаза её, зелёные, как молодая трава, смотрели куда-то вдаль, за реку, и в них отражалось небо.
— Ну что, полезли? — встрепенулась она через минуту, скидывая с себя оцепенение.
И, не дожидаясь ответа, рванула к воде, на ходу стаскивая через голову своё мятое платье.
Под платьем на ней была короткая нижняя рубашонка, но Варьку это ничуть не смущало.
— Варька, ты чего! — ахнула Тонька. — При мужиках-то!
— Какие они мужики, — фыркнула Варька, оглянувшись на Петьку с Витькой, которые старательно отводили глаза, но всё равно поглядывали. — Свои.
И с разбегу, подняв тучу брызг, бросилась в воду.
Река приняла её в свои прохладные объятия, и Варька, вынырнув, радостно взвизгнула.
Вода и правда была тёплая, как парное молоко, только чуть свежее воздухом.
Петька с Витькой переглянулись и, скинув порты и рубахи, полезли следом.
Тонька, постояв в нерешительности, разулась, аккуратно сложила одежду на траву и, подобрав подол, стала осторожно заходить, ойкая и вздрагивая.
А над рекой уже сгущались сумерки. Запад догорал багрянцем, на востоке небо темнело, и в нём, ещё робко, зажигались первые звёзды. Туман над водой становился гуще, укутывая купальщиков в прохладную кисею.
Где-то далеко, в деревне, забрехали собаки, перекликаясь с других концов.
Июльский вечер вступал в свои права, мягкий, тёплый, обещающий скорую ночь и новый день.
Варька плавала далеко от берега, сильными, размашистыми гребками уходя всё дальше.
Она чувствовала себя рыбой, птицей, ветром — всем сразу.
И не было для неё сейчас ничего важнее этой воды, этого неба, этой свободы. А ссадины на коленках? Они заживут. Всегда заживали.
****
Река к вечеру совсем успокоилась. Если днем она еще искрилась и слепила глаза бесчисленными бликами, то теперь, на закате, вода сделалась густой и темной, как жидкое стекло.
Отражения прибрежных кустов и высокого противоположного берега лежали в ней неподвижно, лишь изредка вздрагивая и расплываясь, когда ветерок касался поверхности или рыба всплескивала хвостом на глубине.
Воздух над рекой наливался прохладой, пахло водой, тиной и чуть уловимо — дымком из деревенских труб, хотя деревня была далеко.
Варька носилась в воде как угорелая.
Радость распирала её изнутри, требовала выхода, и она выплескивала её в брызгах, визге, бесшабашных прыжках.
— Варька, постой! Не утони! — кричал Витька, пытаясь догнать её.
— А ты догони сначала! — хохотала она в ответ и, сделав сальто в воде, уходила глубоко, чтобы вынырнуть далеко за спиной у опешившего парня.
Петька держался чуть поодаль, но тоже не отставал.
Они играли в догонялки, ныряли, брызгались, и вся река наполнилась их криками, смехом и плеском. Тонька сначала купалась осторожно, ближе к берегу, где вода была теплее и мельче, но потом и её захватило общее веселье.
Она визжала, когда Витька, проплывая мимо, окатывал её с головы до ног фонтаном брызг, и тут же принималась мстить, смешно и неуклюже хлопая ладошками по воде.
Солнце уже совсем ушло за горизонт, оставив после себя лишь багровую полосу зари, которая медленно угасала, переходя в фиолетовые сумерки.
Над рекой начал подниматься пар — легкий, молочный, он стелился низко, и казалось, что вода дышит, выпуская из себя дневное тепло. Ласточки, носившиеся над водой, исчезли, уступив место летучим мышам, которые бесшумными тенями скользили в сгущающейся темноте.
Первыми из воды стали выбираться пацаны.
Витька вышел на берег, отфыркиваясь, тряся мокрой головой, и стал натягивать порты прямо на мокрое тело.
Петька следом за ним тоже выбрался на траву, дрожа от холода, но с довольной улыбкой на лице.
Варька вышла последней.
Она не спеша брела по мелководью, разбрызгивая воду ногами, и что-то напевала себе под нос.
Мокрое платье облепило её худенькую фигурку, тяжелое, прилипшее к телу, оно уже не скрывало, а, наоборот, подчеркивало каждую линию.
Петька поднял глаза и замер.
Сердце его сделало странный кульбит и ухнуло куда-то вниз, в самый живот.
Сквозь намокший ситец он увидел то, чего не должен был видеть. Увидел, как платье обрисовывает округлившиеся плечи, тонкую талию и — особенно — высокую, уже совсем не детскую грудь, упругую и острую, явственно проступающую под мокрой тканью.
Длинные загорелые ноги, в ссадинах и царапинах, казались сейчас не такими уж и мальчишескими.
В них была какая-то новая, незнакомая Петьке красота, от которой становилось жарко и стыдно одновременно.
Он резко отвернулся, уставившись в темнеющие кусты, но в глазах всё равно стояло это видение — Варька, выходящая из воды, вся в лунном свете и каплях, как русалка.
Витька, в отличие от Петьки, не отвел взгляда.
Он так и застыл с мокрыми штанами в руках, глядя на Варьку во все глаза.
Изумление, смешанное с каким-то новым, доселе незнакомым чувством, отразилось на его конопатом лице.
Он смотрел и не мог оторваться.
Варька, не замечая ничего вокруг, прошла мимо них к тому месту, где валялось её сухое платье.
Подняла его, отряхнула от налипших травинок и, не оборачиваясь, накинула на себя прямо поверх мокрого.
Мокрое платье расправилось под сухим, и она стала похожа на странную, немного нелепую куклу — сверху сухая ткань топорщилась, снизу из-под нее выбивались мокрые подолы.
Тонька выбралась следом.
Она тоже была мокрая, но её платье, более плотное и темное, не так сильно просвечивало.
Увидев застывшего Витьку и красного, как рак, Петьку, она сразу поняла, в чем дело.
Тонька была старше их всех по житейскому опыту, насмотрелась на деревенских девок и баб, знала, как мужики смотрят на баб.
— Варька! — набросилась она на подругу, понизив голос, но так, чтобы пацаны слышали. — Ты что, ошалела совсем? Как ты тут ходишь при мужиках?
Варька обернулась, непонимающе хлопая зелеными глазами.
— Чего? — спросила она искренне. — Где? Какие мужики?
— Да вон они, — Тонька кивнула в сторону притихших парней. — Глазами так и едят. А ты... платье на тебе всё... ну, понимаешь...
Варька глянула на себя, на мокрый подол, на облепившую ткань и вдруг, кажется, поняла.
Но вместо того чтобы смутиться или прикрыться, лицо её ожесточилось. Она резко, одним движением одернула сухое платье пониже, запахнулась плотнее и зло посмотрела на Тоньку.
— А ты не командуй! — отрезала Варька голосом, в котором звякнул металл.
— Моё дело. Что хочу, то и ношу.
И не твоего ума дело, на кого они там смотрят.
Она говорила громко, специально для пацанов, чтобы слышали.
Петька совсем сник, уткнулся в колени.
Витька, наоборот, поднял голову, встретился с Варькиным взглядом и вдруг улыбнулся, но как-то виновато и благодарно одновременно.
Варька фыркнула, повернулась и, не сказав больше ни слова, быстро пошла по тропинке в сторону деревни.
Мокрые волосы разметались по плечам, босые ноги мелькали в траве, и в каждом её движении чувствовалась обида и злость.
Непонятная, странная злость на весь белый свет, на Тоньку, на этих придурков, на себя самое — зачем она вышла из воды именно такой?
Пацаны, словно сговорившись, вскочили и двинулись следом. Петька всё ещё краснел и отводил глаза, но ноги сами несли его за удаляющейся светлой головой.
Витька шагал уверенно, догоняя, и на лице его блуждала всё та же странная улыбка.
Тонька осталась одна.
Она подхватила свой узелок, вздохнула, покачала головой и поплелась сзади, ворча себе под нос:
— И чего я ей сказала? Правду сказала. А она... Бесёнок и есть бесёнок. Вечно из-за неё всё не как у людей.
Она шла медленно, осторожно ступая в темноте, то и дело оступаясь на кочках.
Впереди маячили три фигуры — Варька и догоняющие её парни.
Луна уже поднялась над лесом, бледная, еще не набравшая полной силы, и заливала поле серебристым, призрачным светом.
Тени от идущих тянулись длинные, ломаные, и казалось, что по дороге шагают не люди, а какие-то сказочные существа.
Варька шла быстро, почти бежала, и чем ближе подходила к дому, тем сильнее колотилось сердце.
Злость уходила, уступая место чему-то новому, чему-то, чему она не могла найти названия.
Впервые в жизни ей стало неловко за то, что она — девчонка.
И впервые в жизни она заметила, что Петька и Витька смотрят на неё иначе.
Не как на заводилу и драчуна, а... по-другому.
И от этого другого было тревожно и немного сладко, но она гнала эту сладость прочь, потому что сладость — это не про неё.
Она Варька. Она сильная. Она никому ничего не должна.
Калитка хлопнула, отрезая её от преследователей.
Варька прислонилась спиной к холодному дереву забора, перевела дух и только сейчас заметила, что у неё стучат зубы.
То ли от холода, то ли от того, что случилось там, на реке.
А в небе уже вовсю горели звезды. Млечный путь протянулся через всё небо млечной, туманной дорогой. Где-то далеко за деревней заунывно и протяжно запел коростель, и от этой песни веяло такой бесконечной грустью, что Варьке захотелось завыть в голос.
Но она только крепче стиснула зубы, отлепилась от забора и пошла в дом, где горел свет и мать ждала с ужином.
Ночка в загоне уже спала, изредка вздыхая во сне.
Мир погружался в ночь, тихую, тёплую, пахнущую сеном и рекой.
И только в груди у одной маленькой бесёнки что-то впервые в жизни переворачивалось, просыпалось, требуя ответов на вопросы, которых она ещё не умела задавать.
. Продолжение следует.
Глава 2