РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
После того вечера что-то неуловимо изменилось в Варьке.
Не то чтобы она стала другой — нет, бесёнок оставался бесёнком, — но внутри появилась какая-то новая струна, которая прежде не звенела. Теперь, когда рядом оказывались пацаны, Варька невольно настораживалась, косила зеленым глазом, наблюдала.
Петька с Витькой, завидев её, тоже вели себя иначе — не лезли с дурацкими шутками, не пытались толкнуть или дёрнуть за косу, а смотрели как-то... по-новому.
И этот новый взгляд Варьку и злил, и тревожил, и — чего уж там — чуточку радовал, хотя признаваться в этом себе она не собиралась.
Тоньку Варька любила.
Тонька была своя, понятная, надёжная.
Но после того разговора на речке между ними точно кошка пробежала.
Варька стала осторожнее с подругой, не выкладывала всё, как раньше, не делилась тем, что на душе. А на душе было смутно и непонятно.
По утрам, собираясь во двор, Варька теперь задерживалась перед маленьким мутным зеркальцем, что висело в сенях.
Приглаживала светлые вихры, одёргивала платье, счищала с него приставшие травинки.
Римма Харитоновна, заметив это, только диву давалась:
— Ты чего это, дочка, прихорашиваться вздумала? Аль жених на примете появился?
— Да ну тебя, мам, — отмахивалась Варька, пряча смущение за напускной грубостью.
— Для кого мне наряжаться? Для коня, что ли?
Он и так меня любит, хоть в рванье ходи.
И вроде бы правда.
Буланый жеребец не смотрел, во что она одета, не замечал, причесана она или нет.
Он просто любил — носом тыкался в плечо, тёплым дыханием согревал шею, радостно ржал, завидев её фигурку. Для него она была просто Варькой. И это было понятно и спокойно.
Но зеркальце она всё равно обходила стороной. И на пацанов поглядывала настороженно.
****
Покос в тот день выдался знойный. Солнце стояло в зените и палило нещадно, выжигая последнюю свежесть из травы.
Воздух дрожал и струился, и в этом мареве дальние деревья казались призрачными, расплывчатыми. Кузнечики стрекотали так оглушительно, что звон стоял в ушах, заглушая даже звон литовок.
Силантий косил размашисто, широко, оставляя за собой ровные валки пахучей травы.
Римма Харитоновна шла следом с граблями, ворошила, чтобы сено сохло быстрее.
Варька работала наравне с отцом — таскала охапки, укладывала в копны, помогала метать стог.
Руки её, тонкие, но жилистые, мелькали с удивительной сноровкой.
На соседней полосе бабы из их деревни тоже убирали сено. Работали не спеша, перекидываясь словами, и слова эти ветер доносил до Варькиного слуха.
— Глянь-ка на Солодову Варьку, — говорила тётка Глафира, высокая костлявая баба с вечно поджатыми губами.
— И где это видано, чтоб девка так с мужиками тягалась?
Вон, Силантий её заместо сына держит.
— А что делать, коли сына Бог не дал? — возражала ей тётка Марья, добрая круглолицая женщина. — Помощница она ему, и ладно.
— Помощница-то помощница, — не унималась Глафира, — да только гляди, как она с пацанами-то нашими...
Вчерась Тонька Спирина рассказывала, на речке они купались, так Варька при всех, в мокром-то платье... Срам один!
— Молодая ещё, глупая, — вздыхала Марья. — Перебесится.
— Перебесится, как же! — фыркнула Глафира.
— Она ж бесёнок, каких свет не видывал. Из неё бабы путной не выйдет, помяни моё слово.
Варька слышала каждое слово. Грабли в её руках на мгновение замерли, потом с новой силой впились в сено.
Щёки её залились румянцем, но она сжала зубы и сделала вид, что не слышит.
Только брови сошлись на переносице, и глаза потемнели, как грозовое небо.
Силантий тоже услышал. Он выпрямился, опёрся на литовку и громко, на весь луг, крикнул:
— Глафира! Ты бы языком-то поменьше мела!
Работать иди, а то стог-то у тебя кривой стоит, завалится к ночи!
Глафира осеклась, поджала губы и уткнулась в своё сено.
Римма Харитоновна благодарно взглянула на мужа, а Варька, не поднимая глаз, продолжала работать, только уши её горели огнём.
К вечеру, когда солнце стало клониться к закату и жара спала, управились с покосом.
Силантий довольно оглядывал высокий, ладно сложенный стог, пахнущий мёдом и разнотравьем.
— Ну, Варюха, молодец, — сказал он, хлопнув дочь по плечу тяжелой ладонью. — Без тебя бы не управились.
Варька улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Бабьи разговоры засели в душу занозой.
— Бать, я коня искупаю, — сказала она, отряхивая платье от сенной трухи. — А то жара, запарился он.
— Искупай, — кивнул Силантий. — Только далеко не заплывай, слышь?
— Да куда ж я денусь, — отмахнулась Варька.
Она легко вспрыгнула на буланого, и тот, радостно всхрапнув, понёс её к реке.
Ветер, поднятый скачкой, трепал волосы, выдувал из головы дурные мысли, и Варька, пригнувшись к гриве, чувствовала, как уходит тяжесть, накопленная за день.
Но у реки её ждало не то, что она ожидала.
Буланый вынес её на высокий берег, и Варька, натянув повод, замерла. Внизу, на песчаной косе, кипела драка.
Трое рослых парней, явно чужих, не из их деревни, наседали на Петьку и Витьку.
Петька уже был с разбитой губой, Витька держался за плечо и пятился к воде.
А один из чужаков — здоровенный, по пояс голый, с широкими плечами и тёмными, как смоль, волосами, — с размаху заехал Петьке в скулу.
Петька упал на колени, но, стиснув зубы, поднялся и снова шагнул вперёд.
Кровь ударила Варьке в голову.
Всё — и бабьи пересуды, и усталость, и странная тревога последних дней — выплеснулось наружу единым, слепящим гневом.
— А ну отошли от них! — крикнула она так, что голос её, звонкий и резкий, перекрыл шум реки и крики дерущихся.
Трое обернулись.
Увидели девчонку верхом на коне, тонкую, светловолосую, с пылающими зелёными глазами.
И заулыбались. Здоровенный чернявый, что бил Петьку, скрестил руки на груди, разглядывая её с ленивым интересом.
Двое других, поменьше, загоготали.
— А это что за индеец такой? — осклабился один из них, щербатый, с крупными жёлтыми зубами. — Тоже драться приехала?
— Проваливай отсюда, метёлка! — поддержал второй, плоскомордый, с маленькими злыми глазками.
— А то схлопочешь по заднему месту, как и эти!
Третий, чернявый, даже не взглянул на Варьку.
Он спокойно, будто ничего не случилось, снова толкнул Петьку в грудь, и тот, не удержавшись, шлёпнулся в песок.
Варька спрыгнула с коня.
Прыжок вышел таким стремительным, что жеребец удивлённо всхрапнул и отступил.
Она же, не раздумывая ни секунды, подлетела к тому, щербатому, что скалил зубы, и с размаху, вложив в удар всю свою злость, заехала ему прямо в рот.
Хруст. Визг. Парень отшатнулся, схватился за лицо, а когда отнял ладонь — на ней лежал выбитый зуб, крупный, жёлтый, вместе с кровью.
— А-а-а! — заорал он, глядя на свою ладонь непонимающими глазами. — Ты... ты что, сука?!
— Пошёл отсюда! — Варька уже развернулась к тому, что толкал Петьку.
Она подошла вплотную, задрав голову, потому что он был выше чуть ли не на две головы.
Чернявый наконец-то обратил на неё внимание.
Смерил взглядом с ног до головы — тонкая, злая, с растрёпанными светлыми волосами, в мятом платье, босая, но глаза горят так, что впору отступить.
Он не отступил. Он усмехнулся и перевёл взгляд на Петьку, который поднялся с песка и стоял, пошатываясь.
— Это что ж такое, — лениво протянул чернявый. — Это вас, что, девки защищают, да? А не наоборот?
Он снова, почти играючи, толкнул Петьку в плечо.
Петька мотнулся, но устоял.
Тут Варьку прорвало.
Всё, что копилось, выплеснулось в яростном крике, и она накинулась на чернявого, как коршун на добычу. Кулаки её молотили по голой груди, по животу, по чему придётся, но удары эти для него были что комариные укусы.
Он только хмыкнул, перехватил её тонкие запястья своими огромными ладонями и сжал так, что кости хрустнули.
Варька замерла
. Руки её оказались зажаты в тисках, она дёргалась, пытаясь вырваться, но он держал крепко, без усилия, словно играючи.
И смотрел. Прямо в глаза.
Чёрные, глубокие, насмешливые глаза.
Они стояли так, вцепившись друг в друга взглядами, как два зверя перед схваткой. Варька шипела, рвалась, но он не отпускал.
— Убирайтесь отсюда! — прошипела она ему в лицо, брызгая слюной.
Он не шелохнулся. Только ухмыльнулся шире, и эта ухмылка взбесила Варьку до такой степени, что в глазах потемнело.
— Убери свои руки от неё! — Петька, шатаясь, подскочил и толкнул чернявого в плечо.
Толчок вышел слабым, жалким — Петька еле стоял на ногах.
Чернявый даже не повернул головы. Он смотрел только на Варьку, и в этом взгляде было что-то такое, отчего у неё внутри всё холодело и закипало одновременно.
И тогда Варька сделала то, чего сама от себя не ожидала.
Она плюнула. Прямо ему в лицо, в эту ненавистную, насмешливую рожу.
Тишина повисла над рекой такая, что слышно было, как шумит вода на перекате.
Парни замерли.
Петька замер. Витька, который всё это время пятился к воде, тоже замер.
Чернявый медленно, очень медленно отпустил Варькины руки. Так же медленно, не торопясь, вытер лицо ладонью.
Посмотрел на свою ладонь, потом на Варьку.
Потом, к изумлению всех, спокойно повернулся, отошёл к реке, присел на корточки и принялся умываться, зачерпывая воду пригоршнями.
Он умывался долго, тщательно, будто никого вокруг не существовало.
Потом выпрямился, отряхнул руки и снова посмотрел на Варьку.
Взгляд его был всё таким же насмешливым, но теперь в нём появилось что-то ещё. Любопытство? Уважение? Варька не могла разобрать.
— Это всё, на что ты способна? — спросил он негромко, и в голосе его не было злости, только странная, спокойная усмешка.
— Девок я не бью. Скажи спасибо.
Он мотнул головой своим — щербатому и плоскомордому.
Те, злобно косясь на Варьку, но молча, подобрали с песка рубахи и двинулись прочь, к дороге, что вела через мост к соседней деревне.
Чернявый пошёл последним.
Он поднял свою рубаху, белую, набросил на плечо, обернулся и, глядя прямо в Варькины глаза, почти шёпотом сказал:
— Мы ещё встретимся.
Усмехнулся ещё раз — уголком губ, мельком, — и зашагал прочь, широко, размашисто, легко неся своё сильное тело.
Варька смотрела ему вслед, и её трясло.
Мелко, противно, неудержимо трясло, и она не могла понять — от злости, от страха или от чего-то другого, чему названия не знала.
— Топай отсюда, вояка! — крикнула она вдогонку, но голос сорвался, и крик получился жалким, тонким.
Чернявый не обернулся.
Только рука его, сжимающая рубаху, чуть дрогнула, будто он помахал на прощание.
Когда чужие скрылись за поворотом, Варька, не чувствуя ног, опустилась прямо на песок, тяжело, как мешок с зерном.
Села, обхватила колени руками, уткнулась в них лицом.
Её колотило.
Петька осторожно, бочком, присел рядом, потирая скулу.
Скула уже распухала на глазах, наливалась синевой, но он, кажется, не замечал боли.
Он смотрел на Варьку и не знал, что сказать.
Из кустов, наконец, высунулись две головы — Тонька и Витька.
Они выбрались на берег, озираясь, всё ещё боясь, что чужие вернутся.
— Ушли? — шепотом спросила Тонька. — Точно ушли?
— Ушли, — буркнул Петька, не оборачиваясь.
Тонька подбежала к Варьке, присела рядом на корточки, заглянула в лицо.
— Варь... Варюха... Ты как? Цела? Он тебя не ударил?
Варька молчала, только плечи её мелко вздрагивали.
— Что болит, Петька? — спросила Тонька, переводя взгляд на парня. — Сильно он тебя?
— Да нормально, — отмахнулся Петька. — Бывало и хуже.
— Ничего себе ты ему зуб-то выбила, Варька, — подал голос Витька, опускаясь рядом на песок.
— Прям с ходу, без разбегу! Он и охнуть не успел.
Варька подняла голову.
Глаза её были сухие, но в них плескалась такая муть, что Тонька поёжилась.
— А это кто такой, старшой-то у них? — спросила Тонька шёпотом, будто боялась, что чернявый услышит. — Чернявый этот, здоровый?
Витька оглянулся на дорогу, хотя там уже никого не было, и тоже понизил голос:
— Это Владик Успенский. Из Гремячего Лога. Слыхала? Там их семья недавно поселилась, богатые, говорят, из города приехали.
Он всех пацанов вокруг построил, до нас вот добрался.
Варька молчала, глядя на реку. Солнце уже почти село, и вода стала тёмной, свинцовой.
На том берегу зажигались первые огни.
Она растирала свои тонкие запястья — там, где пальцы Владика сжали их, остались красные следы, похожие на браслеты.
— Сильный, гад, — прошептала она, глядя на эти следы.
— Ты чего? — не поняла Тонька.
— Ничего, — Варька резко поднялась, отряхнула платье, на которое налип песок.
— Пойду я. Коня искупаю.
— Может, домой? — осторожно предложила Тонька. — Темнеет уже.
— Искупаю и домой, — отрезала Варька.
Она подошла к буланому, который всё это время стоял поодаль, мирно пощипывая траву.
Взяла под уздцы, повела к воде. Конь зашёл в реку, фыркая и кося глазом на хозяйку.
Варька влезла на него верхом прямо в воде, и они поплыли — конь сильными толчками рассекал воду, а Варька лежала у него на шее, прижимаясь щекой к мокрой гриве.
С берега трое провожали их взглядами. Белая фигурка на тёмной воде, в сгущающихся сумерках, казалась призрачной, нереальной.
— Странная она в последнее время, — тихо сказала Тонька.
— Сама не своя.
— А ты бы не была странной, если б тебя так бабы полоскали на покосе, — буркнул Витька.
Петька молчал.
Он смотрел на Варьку, уплывающую всё дальше, и чувствовал, как в груди шевелится что-то большое и непонятное.
И страх, и восхищение, и гордость, что она за них вступилась.
И ещё — тревога. Потому что тот, чернявый, сказал: «Мы ещё встретимся».
И Петька почему-то был уверен — встретятся.
Над рекой опускалась ночь.
Где-то далеко за лесом ухнула сова. Вода стала совсем чёрной, и только белая Варькина фигурка ещё виднелась на середине реки, а потом и она растаяла в темноте. Только бульканье воды да тяжёлое дыхание коня нарушали тишину.
Варька плыла и не думала ни о чём. Она просто закрыла глаза и отдалась течению, чувствуя, как вода смывает с неё пыль, пот и странную, липкую дрожь, которая всё ещё не проходила.
И впервые в жизни ей захотелось, чтобы ночь длилась вечно, чтобы никогда не наступало утро и не надо было никому смотреть в глаза. Ни матери, ни отцу, ни Тоньке, ни этим... пацанам.
И особенно — ему. Чернявому, с насмешливыми глазами, который сказал: «Мы ещё встретимся».
****
Август подкрался незаметно, как вор, который крадётся на цыпочках. Ещё вчера, кажется, стоял июль с его буйным разнотравьем и жаркими зорями, а сегодня утром Варька, выскочив на крыльцо, поёжилась от прохлады.
Воздух стал прозрачнее, тоньше, и пахло в нём уже не мёдом и пыльцой, а первыми предвестниками осени — чуть горьковатой прелью увядающих листьев и грибной сыростью из леса.
— Варька, оденься теплее! — крикнула из сеней Римма Харитоновна. — Утро-то студёное!
— Да ладно, мам! — отмахнулась Варька, но в голосе её не было привычной бесшабашности.
Она стояла на крыльце, обхватив себя руками за плечи, и смотрела, как над огородом поднимается туман — молочный, густой, он заливал низины, и казалось, что земля дышит паром.
Силантий вышел следом, крякнул, почесал бороду и долго смотрел на дочь.
Смотрел иначе, чем раньше.
Не как на своего сорванца-помощника, а с какой-то новой, задумчивой тревогой.
— Римма, — сказал он вечером того дня, когда Варька ушла спать на сеновал, спасаясь от духоты в избе. — Ты замечаешь? Девка-то наша меняется.
Римма Харитоновна вздохнула, помешивая ухватом в печи.
— Замечаю, Силантий. Как не замечать.
В зеркало всё чаще глядит, молчит много.
Раньше-то её было не унять, а теперь... сидит на крыше, вдаль смотрит.
— Отроковица, — сказал Силантий, и слово это прозвучало незнакомо и важно. — Взрослеет наша поздняя ягодка.
— Рано ей ещё взрослеть-то, — вздохнула мать. — Пятнадцать всего.
— А когда? — усмехнулся Силантий. — В наше время в её возрасте уж и замуж выдавали.
Так что пусть взрослеет.
Только бы дурного чего не натворила.
Они замолчали, глядя на закат, пылающий за лесом багрянцем.
А Варька в эту минуту лежала на сене, смотрела в щель между досками на первую звезду и думала. Думала о том, что в груди поселилось что-то новое, тягучее и непонятное.
И о том, что сны ей снятся странные — тревожные и сладкие одновременно.
****
Утро следующего дня выдалось грибным.
После ночного дождя, прошумевшего над деревней тёплой стеной, лес должен был проснуться урожайным.
Тонька прибежала чуть свет, запыхавшаяся, с корзинкой в руках.
— Варька, пошли за маслятами! Мужики наши уже на речку смылись, а мы по грибы.
Там, за оврагом, девки вчера целые поляны набрали!
Варька, допивавшая парное молоко, глянула на Тоньку без особого восторга.
После того разговора на реке, после бабьих пересудов на покосе ей всё ещё было неловко с подругой.
Но Тонька смотрела так открыто, так по-доброму, что отказать было невозможно.
— Ладно, — сказала Варька, ставя кружку. — Схожу. Только корзину возьму.
Лес начинался сразу за оврагом, куда они ходили за земляникой. Сейчас, после дождя, он стоял влажный, притихший, и каждый лист, каждая травинка были унизаны каплями, сверкающими на солнце, которое уже пробивалось сквозь поредевшую листву.
Пахло прелью, грибами и той особенной лесной свежестью, от которой кружится голова.
Ноги скользили по мокрой траве, подолы платьев быстро намокли и отяжелели.
— Гляди, Варька, маслёнок! — Тонька присела на корточки, ловко срезала крепкий, с тёмной шляпкой гриб. — А вон ещё, целая семейка!
Варька тоже нашла несколько маслят, но азарта не было.
Она шла за Тонькой, слушала её щебетание вполуха, а сама думала о своём.
О том, как чернявый Владик смотрел на неё тогда на реке.
О том, что в груди до сих пор холодок, когда вспоминает его насмешливые глаза.
— Варь, ты чего молчишь? — Тонька остановилась, обернулась. — Идёшь как чужая. Или сердишься на меня за что?
— Нет, — буркнула Варька. — Не сержусь.
— А чего тогда? Я же вижу — что-то не так.
Ты с того дня, как на реке купались, сама не своя.
Из-за пацанов, что ли? Из-за Петьки с Витькой?
— С чего бы мне из-за них переживать? — Варька нахмурилась.
— Ну как же... Они на тебя теперь смотрят... по-особенному, — Тонька замялась.
— Ты же понимаешь.
— Ничего я не понимаю, — отрезала Варька.
— И смотрят пусть куда хотят.
Мне всё равно.
— А если не всё равно? — вдруг тихо спросила Тонька. — Если нравится, что смотрят?
Варька резко остановилась, повернулась к подруге. Глаза её зелено вспыхнули.
— Ты это к чему?
— Да ни к чему, — Тонька пожала плечами, но в глазах её мелькнуло что-то хитрое.
— Просто говорю.
Ты девка видная, Варька. Хоть и бесёнок.
Пацаны-то не слепые.
— Замолчи, — тихо сказала Варька. В голосе её зазвенел металл.
— А чего мне молчать? — Тонька вдруг тоже разозлилась.
— Я тебе по-дружески, а ты... Ты думаешь, я не вижу, как ты перед зеркалом крутишься?
Для кого, спрашивается?
Для коня, как ты мамке сказала?
— Не твоё дело! — крикнула Варька.
— Моё! — Тонька топнула ногой, забыв про грибы. — Мы подруги! Я за тебя переживаю, а ты... Ты как чужая стала.
Молчишь, прячешься.
Думаешь, я не знаю, кто тебе покоя не даёт?
Тот чернявый, Владик этот!
— Не смей! — Варька шагнула к ней, сжав кулаки. Лицо её побледнело, только глаза горели зелёным огнём. — Не смей про него!
— А что? — не унималась Тонька. — Правда глаза колет?
Влюбилась, что ли, в чужого?
Удар вышел сам собой.
Варька и не думала бить, просто рука сама взметнулась и — хлёсткая пощёчина обожгла Тонькину щёку. Тонька отшатнулась, прижала ладонь к лицу, и в глазах её, широко распахнутых, стояли слёзы — не столько от боли, сколько от обиды.
— Ты... ты чего? — прошептала она. — Я же... я же по-дружески...
Варька стояла, тяжело дыша, и смотрела на свою ладонь, будто видела её впервые.
В лесу стало тихо-тихо, только где-то высоко стучал дятел, и этот стук отдавался в висках.
— Извиняться надо, — тихо сказала Тонька, глотая слёзы. — Извинись, Варька.
Варька подняла глаза.
В них было что угодно — злость, растерянность, боль, — но не раскаяние.
— Не буду, — сказала она глухо. — Сама виновата. Не лезь в душу.
Она развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь, ломая кусты, разбрызгивая росу с высокой травы. Корзина с грибами осталась лежать на мху — Варька даже не заметила, что выронила её.
— Варька! — крикнула Тонька вдогонку. — Варька, вернись!
Но Варька не вернулась.
Она шла быстро, почти бежала, и лес вокруг стал вдруг чужим, враждебным.
Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, а она всё бежала, пока не вылетела на опушку, к знакомому полю.
Здесь она остановилась, перевела дух. Солнце уже поднялось высоко, сушило траву, и над полем струилось марево. Где-то далеко, у реки, паслись кони. Среди них Варька увидела своего буланого и рванула к нему.
Она не знала, сколько просидела в поле, прижавшись к тёплому конскому боку.
Жеребец стоял смирно, только изредка поводил ушами и косил глазом на хозяйку.
Варька гладила его по шее, шептала что-то, и слёзы — впервые за много лет — текли по её щекам, падая в траву.
— Дура я, — шептала она. — Дура. И Тоньку ударила. И сама не знаю, чего хочу. И этот чернявый... Чтоб он провалился!
Она уткнулась лицом в конскую гриву и замерла.
А ветер гладил её по голове, тёплый, ласковый, августовский ветер, приносящий запахи увядающих трав и далёкой воды.
Из лесу вышли Петька и Витька.
Они видели, как Варька выбежала на опушку, слышали Тонькин крик. Петька хотел броситься следом, но Витька удержал.
— Погодь, — сказал он. — Не лезь, когда она такая.
А то и тебе достанется.
Но Петька не послушал
. Он пошёл за Варькой — не быстро, не медленно, просто держась на расстоянии, чтобы видеть её.
Витька, поколебавшись, двинулся за ним.
Когда Варька остановилась у коня, Петька замер в отдалении, не решаясь подойти.
Он видел, как дрожат её плечи, и сердце его сжималось от жалости и ещё чего-то, чему он не знал названия.
— Петька, пошли, — дёрнул его Витька. — Не наше это дело.
Сама разберётся.
— Иди, — тихо сказал Петька. — Я тут побуду.
Витька покачал головой, но ушёл.
А Петька остался стоять под берёзой, глядя на Варьку, и не смел подойти.
Только когда она подняла голову и вытерла глаза, он шагнул вперёд, хрустнув веткой.
Варька обернулась.
Глаза её были красные, но сухие, и смотрела она на Петьку без удивления, будто ждала.
— Чего тебе? — спросила она хрипло.
— Я... это... — Петька замялся, переступил с ноги на ногу.
— Тоньку жалко. Она не со зла.
— Знаю, — коротко ответила Варька.
— Извинился бы, а? — Петька несмело подошёл ближе. — Она же подруга.
Варька долго молчала, глядя куда-то вдаль, туда, где лес сливался с небом.
— Не умею я извиняться, — сказала она наконец. — Не привыкла.
— Привыкнешь, — улыбнулся Петька. — Ты всё можешь, Варька.
Ты вон тому, щербатому, зуб выбила. А уж извиниться — дело нехитрое.
Варька фыркнула, но в глазах её мелькнуло что-то похожее на улыбку.
— Ладно, — сказала она. — Подумаю.
Она вскочила на коня, легко, как птица взлетела, и понеслась по полю, поднимая тучи пыли.
Петька смотрел ей вслед, и сердце его колотилось где-то в горле.
****
Дома Варьку ждали дела.
Силантий с утра уехал в город на базар, продавать мёд и яблоки, и наказал дочери приглядеть за хозяйством.
Римма Харитоновна, прихварывавшая в последнее время, лежала на печи, и Варька управлялась одна: и корову подоила, и кур накормила, и воды из колодца натаскала — целых три ведра, хотя руки после вчерашнего ещё ныли, там, где сжимал их чернявый Владик.
Она носила воду и думала о своём.
О Тоньке, о Петьке, о том, как нелепо всё вышло в лесу.
Надо бы извиниться, прав Петька. Но гордость не позволяла.
Варькина гордость была как тот самый жеребец — норовистая, непокорная.
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, она вышла на крыльцо и замерла. На нижней ступеньке, прислонённые к перилам, стояли полевые цветы. Скромный букет — ромашки, колокольчики, несколько васильков, перевязанные травинкой.
Варька огляделась — никого. Только ветер шевелил листву на старой яблоне да где-то лаяли собаки.
Она взяла букет, поднесла к лицу, вдохнула горьковатый запах. И вдруг, непонятно почему, разозлилась. Разозлилась так, что руки задрожали.
— Кто баловаться вздумал? — крикнула она в пустоту. — Выходи, если не трус!
Никто не вышел.
Тогда Варька, недолго думая, размахнулась и швырнула букет в крапиву, что росла у забора. Цветы упали в жгучую зелень и замерли ярким пятном.
— Дураки все, — буркнула она и ушла в дом, хлопнув дверью.
Но спалось ей плохо. Всё чудилось, что кто-то ходит под окнами, шепчется. А наутро, выглянув, она увидела, что букет исчез из крапивы. Кто-то забрал его ночью.
****
Дня через три Варька с родителями поехала в город на базар.
Силантий вёл подводу, Римма Харитоновна сидела рядом с ним, укутанная в платок, а Варька устроилась сзади, на мешках с картошкой и яблоками.
Дорога петляла среди полей, уже тронутых желтизной, мимо перелесков, где начинали краснеть гроздья рябины.
Город встретил их шумом, толчеёй, запахами жареных пирожков и конского навоза.
Силантий нашёл местечко на базарной площади, разложил товар, и торговля пошла.
Варьке наказали сидеть и не рыпаться, но разве она могла усидеть?
Попросилась пройтись, поглазеть на ряды с платками и лентами. Римма Харитоновна вздохнула, но отпустила:
— Только далеко не ходи и долго не шатайся.
Варька пошла между рядами, разглядывая товары.
Глаза разбегались: тульские пряники, расписные платки, глиняные свистульки, сапоги хромовые.
Она задержалась у лотка с лентами, перебирая атласные полоски — алые, синие, зелёные.
— Красивые, — сказала она продавщице.
— Бери, красавица, — улыбнулась та. — Коса у тебя знатная, лента в самый раз будет.
Варька засмущалась, опустила глаза. И в этот момент кто-то окликнул её по имени.
— Варька.
Голос был низкий, чуть насмешливый. Она обернулась и замерла.
Перед ней стоял Владик.
Тот самый чернявый, с реки.
Он был одет по-городскому — в белую рубаху, заправленную в брюки, в хороших сапогах.
И смотрел на неё своими тёмными глазами, в которых плясали смешинки.
Варька хотела разозлиться, хотела сказать что-нибудь резкое, но слова застряли в горле.
Она смотрела в его глаза — карие, глубокие, с золотистыми крапинками — и не могла отвести взгляд.
— Ты чего тут? — спросила она наконец, и голос её прозвучал хрипло, незнакомо.
— Торгую, — кивнул он куда-то в сторону.
— Мы с отцом сено привезли.
А ты?
— Я с родителями, — Варька нашла в себе силы отвернуться, сделать вид, что разглядывает ленты.
— Красивая лента, — сказал Владик, вставая рядом. — Бери, к лицу будет.
— Откуда ты знаешь, что мне к лицу? — огрызнулась Варька, но без злости.
— Знаю, — просто сказал он.
— Глаза у тебя под цвет, зелёные. Алая лента оттенит.
Варька почувствовала, как щёки заливаются краской.
Она ненавидела себя за эту краску, за эту слабость, за то, что стоит и слушает его, вместо того чтобы уйти.
— Ладно, мне пора, — сказала она резко и шагнула в сторону.
Но Владик не отставал.
Он шёл рядом, и люди расступались перед его широкими плечами.
— Ты тогда на реке, — сказал он негромко, чтобы никто не слышал. — Сильная.
Я таких не встречал.
— Не заговаривай мне зубы, — буркнула Варька. — Иди, откуда пришёл.
— А если не уйду? — улыбнулся он. — Если хочу с тобой поговорить?
— А я не хочу! — Варька остановилась, повернулась к нему.
В глазах её полыхал зелёный огонь. — Ты наших бил, Петьку с Витькой.
Я этого не забыла.
— Они первые полезли, — пожал плечами Владик.
— Сказали, что мы тут чужие, чтобы убирались.
Я не люблю, когда мне указывают.
— И поэтому бить надо?
— А ты не бьёшь? — прищурился он. — Я слышал, ты у себя в деревне зубы пацанам выбиваешь запросто.
Варька смешалась.
Он смотрел на неё в упор, и в глазах его не было насмешки, было что-то другое.
Уважение? Интерес?
— То другое, — буркнула она. — Они свои.
— А я, значит, чужой, — кивнул Владик. — Понял.
Он развернулся и пошёл прочь, но на полпути обернулся:
— Букет понравился?
Варька вздрогнула.
— Твой, что ли?
— Мой, — усмехнулся он. — Думал, порадуешься. А ты в крапиву. Пришлось ночью вытаскивать.
Он ушёл, растворился в толпе, а Варька стояла как вкопанная, глядя ему вслед.
Сердце её колотилось где-то в горле, и в груди было жарко, хотя ветер дул прохладный, августовский.
— Варька! — донеслось издалека. — Варька, где ты ходишь?
Домой пора!
Это кричал Силантий.
Варька тряхнула головой, прогоняя наваждение, и побежала к своим.
Но всю дорогу домой, трясясь на мешках, она думала только об одном — о его глазах.
Карих, с золотыми крапинками, которые смотрели на неё так, как никто никогда не смотрел.
Вечером она долго сидела на крыше, глядя на дорогу, уходящую в город.
А над деревней плыл закат — багровый, тревожный, предвещающий ветреный день.
И где-то далеко, на той стороне реки, в Гремячем Логу, зажигались огни.
— Владик, — прошептала Варька в темноту, и имя это показалось ей странным, чужим и сладким одновременно. — Чтоб тебя...
Она не договорила.
Спрыгнула с крыши и ушла в дом, хлопнув дверью.
А ветер всё гулял по двору, шевелил солому, нёс запах увядающих трав и первой, ещё робкой, осенней тоски.
****
Осень в тот год пришла рано и неожиданно, как непрошеный гость. Ещё вчера солнце припекало по-летнему, и воздух дрожал над полями, а сегодня утром небо обложило серыми тучами, и с них посыпался мелкий, нудный дождь.
Он моросил целый день, не переставая, и к вечеру дороги раскисли, листья на берёзах пожелтели в один день, и потянуло от земли холодом и прелью.
Петька Пахомов сидел на завалинке своего дома, накинув на плечи старый отцовский пиджак, и смотрел, как дождь барабанит по лужам.
Ему шёл шестнадцатый год, но за последние месяцы он вытянулся, раздался в плечах, и лицо его, прежде по-детски круглое, заострилось, обрело мужские черты. Тёмные, почти чёрные волосы падали на лоб непослушной прядью, а синие глаза, глубокие и задумчивые, смотрели на мир с какой-то новой, взрослой тоской.
Он изменился.
Сам чувствовал это, но ничего не мог поделать.
Раньше Варька была для него просто другом, с которым можно и подраться, и на речку сходить, и посмеяться над деревенскими новостями.
А теперь...
Теперь при одной мысли о ней сердце начинало колотиться где-то в горле, а руки становились влажными и холодными.
После того случая на реке, когда Варька вышла из воды в мокром платье, а потом полезла драться с чужими парнями, Петька смотрел на неё иначе.
Он видел в ней не просто девчонку-сорванца, а девушку.
Красивую, дерзкую, непохожую на других.
И это открытие мучило его, не давало покоя ни днём, ни ночью.
Он стал следить за ней.
Не нарочно, само собой выходило. Где бы она ни была — во дворе, на улице, в поле, — Петька всегда знал, где она и что делает.
Он боялся, что кто-то догадается о его чувствах, и старался прятать взгляд, отворачиваться, когда она проходила мимо.
Но внутри у него всё переворачивалось.
Витька, его лучший друг, однажды спросил:
— Ты чего это, Петь, на Варьку всё время зыришь?
Аль втюрился?
Петька тогда покраснел до корней волос, отмахнулся, обозвал Витьку дураком, но с тех пор стал ещё осторожнее.
Только сердцу не прикажешь.
Дождь кончился к вечеру.
Тучи разошлись, и низкое осеннее солнце выглянуло напоследок, осветив мокрые крыши, золотую листву и лужи, в которых отражалось бледное небо.
Петька поднялся, сунул руки в карманы и побрёл по деревне.
Ноги сами принесли его к дому Солодовых.
Он остановился за углом, спрятался за старым кленом, чьи листья уже вовсю желтели и падали на землю, устилая её мягким ковром.
Из-за плетня было видно, как Варька возится во дворе — таскает воду, подкладывает сено Ночке, что-то напевает себе под нос.
На ней было новое платье.
Петька сразу заметил — не то старое, застиранное, а новое, тёмно-синее, в мелкий белый горошек, с длинными рукавами и юбкой до щиколоток. Волосы она заплела в тугую косу и перевязала алой лентой — той самой, которую разглядывала на базаре.
Лента ярко горела на солнце, и Петька залюбовался.
Варька обернулась, будто почувствовала взгляд.
Петька прижался к стволу, затаил дыхание. Но она не увидела его, только поправила платье и пошла в сарай.
Сердце Петьки колотилось так, что, казалось, его слышно на всю деревню.
Он постоял ещё немного и побрёл обратно, пиная опавшие листья.
На душе было сладко и горько одновременно.
Витька догнал его у околицы.
— Петь, ты чего бродишь, как неприкаянный? — спросил он, запыхавшись.
— Пошли к Тоньке, проведаем.
Она после того случая в лесу совсем раскисла, плачет всё.
Жалко девку.
Петька вздохнул.
Про Тоньку он почти забыл, занятый своими мыслями.
А ведь и правда, Тонька с Варькой до сих пор не помирились.
— А Варька что? — спросил он осторожно.
— А что Варька? — Витька пожал плечами.
— Ходит, нос воротит. Гордая. Не подходит к Тоньке, и та к ней не идёт.
Обе упрямые, как бараны.
— Надо бы помирить их, — сказал Петька. — Девки, они же без подруг не могут.
— А ты иди, помири, — усмехнулся Витька. — Ты ж у нас теперь по Варьке сохнешь, авось послушает.
Петька вспыхнул, хотел стукнуть друга, но Витька ловко увернулся.
— Ладно, не злись, — примирительно сказал он.
— Я ж вижу.
Давай вместе сходим к Варьке, поговорим.
Может, одумается.
Они пошли к дому Солодовых.
У калитки Петька остановился, переводя дух.
Витька толкнул его в спину:
— Иди, чего встал?
Варька как раз выходила из сарая с ведром парного молока.
Увидев парней, она нахмурилась, но с места не сдвинулась.
— Чего надо? — спросила настороженно.
Витька вышел вперёд, улыбнулся во весь свой конопатый рот:
— Варь, мы это... поговорить пришли. Про Тоньку.
Варька поставила ведро на траву, выпрямилась.
Платье на ней сидело ладно, подчёркивая тонкую талию, и Петька смотрел во все глаза, забыв, зачем пришёл.
— А что Тонька? — спросила Варька, но голос её дрогнул.
— Скучает она по тебе, — сказал Витька серьёзно. — Плачет. Т
ы бы простила её, Варь.
Она ж не со зла тогда сказала. По-дружески.
Варька молчала, теребя край нового платья.
Петька видел, как дрожат её губы, как в глазах появляется влага.
Ему захотелось подойти, обнять, утешить, но он стоял как вкопанный, боясь шелохнуться.
— Она сама виновата, — глухо сказала Варька.
— Не лезла бы в душу.
— Так она ж подруга, — вступил Петька, и голос его прозвучал хрипло. — Подруги затем и нужны, чтоб в душу лезть.
Ты бы без неё как?
Одна?
Варька подняла на него глаза. Зелёные, с тёмным ободком, они смотрели с такой тоской, что у Петьки сердце разорвалось бы, если б могло.
— Ладно, — сказала она тихо. — Подумаю.
Она подхватила ведро и ушла в дом, хлопнув дверью. Петька с Витькой переглянулись.
— Вроде сдвинулось, — сказал Витька. — Авось помирятся.
Они пошли прочь, а Петька всё оглядывался на калитку, за которой скрылась Варька. Осенний ветер шуршал листвой, и в этом шорохе ему чудился её голос.
Вечером Варька забралась на крышу сарая.
Это было её любимое место, где она могла побыть одна.
Сверху открывался вид на всю деревню, на поля, на темнеющий лес. Солнце уже село, но небо на западе ещё горело багрянцем, и на этом фоне чёрными силуэтами вырисовывались избы, деревья, далёкая колокольня.
Варька обхватила колени руками, положила подбородок на руки и смотрела вдаль. Мысли путались. Тонька... Надо бы помириться, прав Петька. Скучает она без Тоньки, хоть и виду не подаёт. А Петька... Странный он в последнее время. Смотрит так, что мурашки по коже. Или это ей кажется?
Вспомнился Владик.
Карие глаза, насмешливая улыбка, букет, который она выбросила. Зачем он это сделал? И зачем приходил на базаре? Варька тряхнула головой, отгоняя наваждение. Не до него сейчас. Своих забот полно.
Она погладила новое платье, разгладила складки.
Мамка с батей расстарались, купили аж два — это, синее, и ещё одно, зелёное, под цвет глаз.
И ленту алую
. Варька впервые в жизни почувствовала себя красивой.
И это чувство было странным, непривычным, но приятным.
— Варька, спать иди! — крикнула из дома Римма Харитоновна. — Завтра рано вставать!
— Иду, мам! — отозвалась Варька, но не двинулась с места.
Ещё немного посидела, глядя, как загораются первые звёзды.
Потом легко спрыгнула с крыши и убежала в дом.
А Петька в эту минуту сидел на своём чердаке, смотрел в маленькое окошко на ту же звезду и думал о ней. О Варьке. О её зелёных глазах, о новой алой ленте в косе, о том, как она смотрела на него сегодня — вроде бы по-прежнему, а вроде иначе.
— Варька, — прошептал он в темноту. — Что ж ты со мной делаешь?
Имени её звук был как молитва. И ночь, тёмная, прохладная, пахнущая увядающими листьями и дымом, принимала этот шёпот, укутывала его в свои осенние сны.
Где-то далеко, на выгоне, заржал конь. Буланый жеребец звал свою хозяйку. А хозяйка уже спала, и ей снилось что-то тревожное и сладкое, от чего сердце билось часто-часто, а на губах застывала улыбка.
Осень вступала в свои права. И в этой новой, прохладной поре каждый из них начинал свою новую, взрослую жизнь, полную тайн, надежд и первой, ещё неосознанной любви.
. Продолжение следует.
Глава 3