Предыдущая часть:
Дважды за время беременности она просыпалась в бараке от резкой, режущей боли внизу живота. И дважды Анатолий Петрович, старый тюремный врач, вытаскивал её ребёнка с того света, ставя капельницы в обшарпанной, холодной палате местной больнички.
— Лежи, дурёха! — сердито ворчал он, поправляя систему. — Потеряешь дитё, тебе же хуже будет. Это единственное, что тебя здесь держит и от многих проблем спасает.
В те долгие, бессонные ночи Даша смотрела в серый, облупленный потолок барака, слушая разноголосый храп пятидесяти женщин, и в который раз задавала себе одни и те же вопросы: кто подбросил ей в шкафчик те проклятые ампулы? Кто написал ту анонимку? Ответов не было, но в глубине души, где-то на самом дне, она поклялась самой себе: если выживет, если когда-нибудь выйдет отсюда, она обязательно узнает правду, чего бы это ей ни стоило.
Девочка родилась крошечной, но на удивление крикливой и живучей. Даша назвала её Верой — в знак своей веры в то, что всё ещё можно исправить. В палате больницы при колонии она впервые прижала к груди тёплый, пахнущий молоком и чем-то невыразимо родным маленький комочек.
— Верочка... девочка моя... — шептала Даша, целуя её крошечные пальчики и чувствуя, как от этого прикосновения тает ледяная глыба, сковывавшая сердце все эти долгие месяцы.
Все в больнице — и женщины, и надзирательницы — в один голос твердили, что Дарья здесь долго не задержится.
— Да с таким примерным поведением, как у тебя, и с малолетним ребёнком на руках — точно по УДО выйдешь, — говорили ей более опытные товарки. — Комиссия по УДО таких, как ты, очень любит. Главное, не накосячь до того.
Когда Вере исполнилось три недели, в комнату для свиданий пришёл Павел — видимо, получил официальное уведомление от администрации колонии о рождении дочери. Он был одет с иголочки, в дорогом пальто и начищенных ботинках, и от него пахло знакомым парфюмом, который теперь, в этих серых стенах, казался Даше чуждым, почти враждебным.
— Паша! — Даша бросилась к нему, насколько позволяло толстое стекло перегородки, прижимая к себе маленький свёрток. — Пашенька, посмотри, это наша дочка!
— Дашута, боже мой, как ты исхудала, — он смотрел на неё с тревогой, но глаза его скользнули по свёртку. — А это... это моя принцесса?
Он посмотрел на Веру через мутное стекло и через силу улыбнулся, но улыбка вышла натянутой, неискренней.
— Паш, а как там мама? — задала Даша самый главный для себя вопрос. — Как она? Передай ей, что я очень скучаю и что у неё теперь есть внучка. Пусть обязательно пришлёт мне письмо!
— Мама? — Павел на мгновение отвёл взгляд в сторону. — Да всё нормально, стабильно. Не волнуйся, с ней всё в порядке.
— А моё УДО? — Даша прижалась лбом к холодному стеклу. — Ты обещал, что адвокаты займутся. Ты занимаешься? Когда меня выпустят?
— Даша, послушай, — перебил он её, голос его вдруг стал жёстким, деловым. — Детский дом при колонии — это, сам понимаешь, не лучшее место для моего ребёнка. Я уже оформил все необходимые документы, так что я забираю Веру с собой.
— Забираешь? — Даша инстинктивно прижала свёрток к груди крепче, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Но я же кормлю... я же мать... Как ты можешь?
— Даша, не будь эгоисткой, — в голосе Павла зазвучали металлические нотки, которых она раньше никогда не слышала. — Ты что, хочешь, чтобы наша дочь росла среди зэчек, воровок и убийц? Смотри, где ты сама находишься! Я обеспечу ей лучших нянек, лучшее питание, игрушки. Она будет жить в настоящем доме, а не в казённом бараке. Мои адвокаты уже вовсю готовят документы на твоё УДО. Год, ну от силы полтора, и ты выйдешь. А пока наша дочь будет в полной безопасности, с отцом. Это же разумно, ты должна понимать.
Аргумент его показался ей тогда железным, неопровержимым. Обливаясь слезами, но не в силах найти контраргументов, Даша передала дочь надзирательнице, которая вынесла маленький, жалобно пискнувший свёрток к Павлу.
Прошёл месяц, потом два, потом полгода. Письма от Павла, которые сначала приходили регулярно, становились всё короче и реже, а потом и вовсе прекратились. На её бесконечные запросы об УДО администрация колонии отвечала сухими, казёнными отказами: «Недостаточно оснований для положительного решения комиссии». Отчаяние начало потихоньку сводить её с ума, смешиваясь с глухой, тягучей злобой.
Как-то вечером, когда их отряд только вернулся со смены из швейного цеха, в бараке неожиданно устроили тотальный обыск. Охрана переворачивала матрасы, вытряхивала содержимое тумбочек, заглядывала во все щели.
— А это у нас что такое? — надзирательница с торжествующей, злой улыбкой высоко подняла матрас с кровати Даши. В щель между прогнившими досками, на которых лежал матрас, была заткнута самодельная заточка — обычная металлическая ложка, сточенная до состояния острой, опасной бритвы.
— Это не моё! — закричала Даша, вскакивая и бросаясь вперёд. — Клянусь вам, я вообще не знала, что там что-то есть! Мне подбросили!
— Ага, расскажи это начальнику колонии, — усмехнулась конвоирша. — Рохля... Подготовка к побегу или к нападению на сотрудников? Статья потянет.
Даша плакала, стоя на ковре перед начальником колонии, но её никто не слушал.
— Какое ещё УДО? — холодно, с ледяным презрением сказал он. — Радуйся, что срок за это не добавили. Пятнадцать суток строгого изолятора, в карцер её. И запомни, Ларина: здесь у нас всё записывается.
Выйдя из ШИЗО через пятнадцать суток, она стала похожа на тень — зелёная, худая, с дикими, запавшими глазами. И в этот момент она поняла окончательно и бесповоротно: её топят намеренно. Кто-то очень сильный и влиятельный очень не хотел, чтобы она раньше времени вышла на свободу.
Переломный момент наступил глубокой зимой, на третьем году её заключения. В швейный цех пришла с внезапной проверкой начальница их отряда, женщина суровая до жестокости и несправедливая до крайности, которую боялась и ненавидела вся колония, — Нина Степановна. Она обожала наказывать зэчек, лишая их редких свиданий и скудных передач за малейшую провинность, за косо брошенный взгляд.
Она стояла посреди цеха, громко отчитывая какую-то молоденькую девчонку за криво положенный шов, как вдруг замолчала на полуслове. Лицо её мгновенно налилось кровью, потом побледнело, руки судорожно вцепились в горло. Она захрипела, пытаясь вдохнуть, но воздух со свистом вырывался обратно.
— А-а... воздух... — прохрипела начальница и, пошатнувшись, начала оседать на грязный бетонный пол. Глаза её выкатились из орбит, губы стремительно посинели.
Зэчки в ужасе отступили от неё, испуганно зашептавшись. Охрана, молодые девчонки-конвоирши, растерянно заметались, не зная, что делать.
— Что с ней? Эпилепсия, что ли? — крикнул кто-то.
— Да какая эпилепсия, это не эпилепсия! — Даша, забыв про всё на свете, бросила шитьё, вскочила и, растолкав толпу, упала на колени рядом с бьющейся в конвульсиях женщиной. Врачебный инстинкт, который, казалось, уже умер в ней за эти годы, сработал мгновенно, чётко, как отлаженный механизм.
Она быстро оценила симптомы: прерывистое, свистящее дыхание, стремительно нарастающий цианоз, отёчность лица и шеи.
— Анафилактический шок! — крикнула Даша громко, чтобы слышали все. — У неё отёк гортани, она задыхается! Срочно вызывайте «скорую»!
— «Скорая» будет только через двадцать минут, не раньше! — в панике ответила одна из надзирательниц.
— Она через три минуты погибнет! — рявкнула Даша, и в голосе её было столько силы, что надзирательница притихла.
Даша лихорадочно, но профессионально начала ощупывать карманы форменной куртки Нины Степановны.
— У неё должно быть лекарство с собой, если она аллергик! — крикнула она. — Ищите все! В карманах, в сумке!
Она нащупала в нагрудном кармане твёрдый продолговатый предмет и вытащила его — это был специальный шприц-тюбик с адреналином, который носят с собой люди, склонные к анафилаксии.
— Держите её крепче, чтобы не дёргалась! — скомандовала Даша.
Двое надзирательниц, повинуясь её властному тону, прижали начальницу к полу. Даша сорвала колпачок и резким, точным, профессиональным движением, которому учили в институте, вонзила иглу прямо сквозь плотную ткань форменных брюк в бедро.
Прошло несколько бесконечно долгих, томительных секунд. Все замерли, не дыша. Нина Степановна вдруг судорожно, глубоко вдохнула — хрипло, со свистом, но вдохнула. Синева начала медленно сходить с её губ. Она приоткрыла глаза и с недоумением, смешанным с ужасом, уставилась на склонившуюся над ней Дашу.
— Дышите спокойно, ровно, — тихо, но твёрдо сказала Даша, вытирая холодный пот со лба тыльной стороной ладони. — Главное, не паникуйте. Сейчас всё пройдёт. Вы будете жить.
В швейном цехе, где всего несколько минут назад стоял привычный грохот машинок, повисла мёртвая, тяжёлая тишина. Все взгляды были прикованы к Рохле, которая, тяжело дыша, всё ещё сидела на коленях рядом с приходящей в себя начальницей. В этот день Даша заработала не просто уважение — она невольно завоевала покровительство самой сильной фигуры в их маленьком тюремном мире. Нина Степановна, при всей своей суровости и несправедливости, оказалась женщиной старой закалки, умевшей помнить добро. Она перестала цепляться к Даше по пустякам, лично распорядилась перевести её на более лёгкую работу — в медпункт, в помощь вечно уставшему и загруженному Анатолию Петровичу.
Но, как это часто бывает в замкнутом пространстве колонии, покровительство начальницы вызвало глухую, тлеющую ненависть у тех, кому Нина Степановна продолжала портить жизнь. Самой яростной из недоброжелательниц оказалась Татьяна, крупная, агрессивная женщина с переломанным носом и тяжёлым взглядом, которая сидела за вооружённый разбой. Нина Степановна незадолго до этого случая лишила Татьяну долгожданного, выстраданного свидания с сыном, которого та не видела несколько лет, и та затаила злобу, решив ударить по самому уязвимому, по слабому звену — по новой любимице начальницы.
Это случилось в столовой во время обеда. Даша сидела за столом, устало опустив голову над тарелкой с остывшей кашей, и не видела, как Татьяна, бесшумно подкравшись сзади, занесла над ней руку. В кулаке она сжимала тяжёлую алюминиевую кружку, от которой густо валил пар.
— Получай, гадина! — с ненавистью, переполнявшей её до краёв, прошипела Татьяна и резким движением плеснула содержимое кружки прямо в лицо Даше.
Крутой кипяток, только что заваренный для чая, обжёг кожу невыносимой, дикой болью. Мир перед глазами Даши мгновенно почернел, она закричала, но крик превратился в хрип. Она рухнула на пол, скорчившись и закрывая лицо руками, балансируя на самой грани обморока. В столовой началась паника, визг, крики. Охрана бросилась к месту происшествия, но несколько здоровых зэчек, сидевших за соседним столом, успели скрутить обезумевшую Татьяну раньше.
— Ты что творишь, дура конченая?! — заорала на неё одна из бригадирш, с силой заламывая ей руки за спину.
Татьяна, брызгая слюной и истерично смеясь, вырывалась и орала в ответ:
— А чего вы её жалеете, справедливые нашлись?! Эту Рохлю заказали с воли! С воли её заказали, понятно вам?! Не просто так она здесь!
Даша провела в тюремной больнице долгий месяц. Бесконечные, мучительные перевязки, когда бинты прилипали к обожжённой коже и их приходилось отмачивать чуть ли не по миллиметру, уколы антибиотиков, от которых кружилась голова, и слёзы, которые лились сами собой, независимо от её воли. Когда Анатолий Петрович, наконец, снял последние бинты и молча протянул ей маленькое мутное зеркальце, Даша долго всматривалась в своё отражение, не произнося ни звука. Левая половина лица — от виска до самого подбородка — представляла собой сплошной багровый, стянутый, бугристый шрам, который, казалось, навеки исказил её черты. Та красота, которой когда-то восхищался Павел, которой она сама гордилась, исчезла навсегда.
— Ничего, Дарья, — тихо, с трудом подбирая слова, сказал пожилой врач, отводя глаза в сторону. — Главное, что глаз тебе не задело. А остальное... остальное переживёшь.
Даша не заплакала. Слёз больше не осталось — всё внутри выгорело дотла, оставив лишь холодный, серый пепел. Она взяла ножницы, которые принесла медсестра, и ровным, спокойным движением отстригла свои длинные, густые волосы, которыми так гордилась, сделав себе асимметричную, резкую стрижку. Длинная, густая чёлка упала на левую сторону лица, почти полностью скрывая уродливый ожог. Правая, нетронутая половина осталась такой же красивой, как прежде, но глаза, которые смотрели из зеркала, изменились навсегда. В них поселилась холодная, спокойная, недетская мудрость.
Когда Даша впервые после больницы вернулась в отряд, в бараке повисла настороженная тишина. Женщины смотрели на неё по-новому, с каким-то странным, уважительным любопытством.
— Эй, Рохля! — неуверенно, как бы пробуя на вкус, окликнул её кто-то из дальнего угла.
— Замолчи! — рявкнула вдруг одна из самых авторитетных и уважаемых зэчек, поднимаясь с кровати. — Какая она тебе Рохля, ты на неё посмотри. Это теперь не Рохля. Это — Зима.
С того самого дня к Даше намертво приклеилось новое, данное уже не в насмешку, прозвище — Зима. А Нина Степановна, чувствуя за собой невысказанную вину за то, что не уберегла, взяла её дело по УДО под личный, неусыпный контроль.
— Я вытащу тебя отсюда, Ларина, чего бы мне это ни стоило, — сказала она, подписывая ей блестящую, идеальную характеристику. — Тебе есть ради чего жить и ради кого. Помни об этом.
Даша очнулась от своих тяжёлых воспоминаний, которые нахлынули на неё с новой силой, и, смахнув набежавшую слезу, после бессонной ночи на вокзале отправилась искать хоть какую-то подработку.
Продолжение :