Предыдущая часть:
Павел рефлекторно ударил по тормозам, выкручивая руль в сторону. Визг шин оглушил, разрывая ночную тишину. Глухой, страшный удар подбросил тело человека на капот, лобовое стекло покрылось паутиной трещин, и тёмный силуэт отлетел на обочину, замертво рухнув на мокрый асфальт. Машина, проехав по инерции ещё несколько метров, замерла. В салоне повисла звенящая, гробовая тишина.
— Господи, — прошептала Даша побелевшими губами, дрожащими руками отстёгивая ремень безопасности. — Паша, мы сбили человека. Боже мой!
Она выскочила из машины и, поскользнувшись на мокрой дороге, бросилась к неподвижному телу. На асфальте лежал мужчина средних лет, из разбитой головы натекала тёмная лужа крови, быстро расползаясь под ним. Даша упала на колени рядом, пальцы сами, по старой памяти, нащупали сонную артерию. Пульс был — еле слышный, нитевидный, но был. Дыхание редкое, прерывистое, явная черепно-мозговая травма.
— Паша, вызывай «скорую»! Срочно! — крикнула она, не оборачиваясь.
Павел вывалился из машины, его трясло так, что он еле стоял на ногах. Он подбежал к ней и, неожиданно рухнув на колени прямо в грязь, обхватил её ноги, уткнувшись лицом в подол её светлого плаща.
— Даша... Дашенька... — забормотал он, захлёбываясь слезами и паникой. — Послушай меня, умоляю, послушай!
— Паша, встань, что ты делаешь?! — она попыталась оттолкнуть его, оттащить от себя. — Ему помощь нужна, срочно! Каждая секунда дорога!
— Если приедет полиция, мне конец, — затараторил он, не слушая её, задыхаясь от ужаса. — Отец меня уничтожит, лишит всего, выгонит из дома! Меня посадят, Даша, на долгие-долгие годы! Я не выживу в тюрьме, ты понимаешь? Я там сгину!
— И что ты предлагаешь? — закричала она в отчаянии, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног. — Что ты предлагаешь, Паша?! Сбежать? Оставить его здесь умирать? Ты в своём уме?
— Нет, нет, не сбегать, — он поднял на неё заплаканные глаза, полные такой мольбы, что сердце её дрогнуло и сжалось в комок. — Возьми вину на себя, Даша. Скажи, что ты была за рулём.
— Что?! — она остолбенела, не веря своим ушам. Ей показалось, что она ослышалась или что это страшный, кошмарный сон.
— Скажешь, что я дал тебе порулить, а ты не справилась с управлением, — лихорадочно зашептал Павел, сжимая её руки в своих. — Тебе, как девушке, как будущему врачу с безупречной репутацией, дадут только условный срок. Судьи всегда жалеют таких, как ты. А меня, с моей-то родословной, посадят по полной программе, на всю катушку! Отец не станет вытаскивать, он скажет: «Сам виноват».
— Паша, ты с ума сошёл! — вырвала она руки. — У меня ординатура, у меня мама больная, я не могу!
— Я всё оплачу! — перебил он её, снова хватая за руки и покрывая их поцелуями. — Найму самых лучших, самых дорогих адвокатов в городе, каких только можно! Они всё уладят, обещаю тебе! Дело даже до суда, скорее всего, не дойдёт, всё замнут! Я договорюсь в клинике, отец подключит все свои связи! А твоей маме... твоей маме я куплю самое лучшее лечение за границей, в любой клинике мира, какую захочешь! Слышишь? В любой!
Даша смотрела в его заплаканные, умоляющие глаза, и сердце её разрывалось от боли, отчаяния и той слепой, жертвенной любви, на которую способны только очень наивные девушки из бедных семей, внезапно поверившие в сказку о прекрасном принце.
— Условный срок? — Даша сглотнула подступивший к горлу ком, чувствуя, как от напряжения пересохло во рту, и голос её прозвучал едва слышно, дрожаще. — Ты точно обещаешь, что меня не посадят по-настоящему, не отправят в тюрьму? — Она вглядывалась в его лицо, пытаясь найти в нём хоть тень сомнения, но видела только страх и мольбу.
— Жизнью своей клянусь, слышишь? — Павел рывком вскочил с колен, схватил её за плечи и прижал к себе так крепко, что у неё перехватило дыхание. — Отец всё решит, у него везде связи, ты же знаешь. Ты будешь дома, со мной. Мы поженимся, как только эта история немного уляжется и все забудут о ней. Я обещаю тебе, Дашенька.
— Хорошо, — выдохнула она, закрывая глаза и чувствуя, как по щекам текут слёзы облегчения и страха одновременно. — Хорошо, Паша. Я скажу, что вела машину. Я всё сделаю, как ты говоришь.
Через два дня Даша сидела в кабинете следователя, нервно теребя край свитера. Напротив неё, вальяжно развалившись на стуле, расположился адвокат, которого нанял Павел, — лощёный мужчина в дорогом костюме, от которого пахло парфюмом, а на запонках поблёскивали золотые вензеля.
— Дарья Михайловна, вы всё делаете абсолютно правильно, — мягко, успокаивающе, как маленькому ребёнку, говорил адвокат, поправляя идеально завязанный галстук. — Дело, в общем-то, пустяковое и житейское. Пострадавший жив, хоть пока и в коме, но мы полностью оплачиваем его пребывание в лучшей частной палате города. Вы идёте на сделку со следствием, берёте вину на себя, чистосердечно раскаиваетесь. Я уже переговорил с судьёй, можете не сомневаться. Вам дадут условный срок, год, ну максимум два. Никакого реального заключения, даже не волнуйтесь.
— Вы точно в этом уверены? — Даша сжала пальцы так, что побелели костяшки. — Меня не уволят из клиники? Я не потеряю место в интернатуре?
— О, это уже забота отца Павла Олеговича, — адвокат снисходительно улыбнулся. — Ваша задача сейчас предельно проста: просто кивать на допросе и подписывать то, что я вам скажу.
Она вышла из кабинета с чувством огромного, почти нереального облегчения. Адвокат не обманул. Всё шло по плану. Условный срок, максимум два года. Она спасёт Пашу, спасёт их будущее. Но на следующий же день, когда Даша пришла в клинику, чтобы забрать свои вещи из шкафчика в ординаторской, на пороге её встретила ледяная, гробовая тишина.
Заведующий отделением, Андрей Викторович, стоял в центре кабинета, скрестив руки на груди и мрачно глядя в пол. Рядом с ним замерли двое полицейских в форме, с каменными лицами. Лена жалас в самом углу, прикрывая рот ладонью, и в глазах её плескался страх. Марк стоял у окна, скривив губы в надменной усмешке. А Сергей был бледен как мел, его трясло мелкой дрожью, и он не мог вымолвить ни слова.
— Что здесь случилось? — Даша замерла на пороге, чувствуя, как сердце уходит в пятки.
— Проходите, Ларина, — голос заведующего дрожал от едва сдерживаемого напряжения. — Тут... обыск у нас. По распоряжению следственных органов.
— Обыск? У меня? — она растерянно огляделась. — Это по поводу того ДТП?
— Если бы только по поводу ДТП, — один из полицейских шагнул вперёд, доставая из кармана удостоверение. — Сегодня утром в следственный отдел поступило анонимное письмо. В нём подробно, со схемами и датами, описано, как группа интернов этой клиники занимается систематическим хищением и последующей продажей на чёрном рынке дорогостоящих препаратов строгой отчётности.
— Что? — Даша широко раскрыла глаза. — Это какой-то бред, полный абсурд. Я в жизни ничего чужого не брала, ни одной ампулы!
— А вот в письме указаны конкретные имена, — спокойно продолжал полицейский. — В качестве соучастников названы вы, Дарья Ларина, и Сергей Белов.
— Это ложь! — выкрикнул Сергей, хватаясь за голову и начиная заикаться сильнее обычного. — Я никогда... я ничего такого... я только учился, я даже не знаю, где эти препараты хранятся!
— А вот это мы сейчас и проверим, — полицейский кивнул своим коллегам и подошёл к ряду металлических шкафчиков, где интерны хранили личные вещи. — Открываем свои ячейки. Ларина, вы первая.
Даша, стараясь сохранять спокойствие, пожала плечами и, достав ключ, повернула замок. Дверца со скрипом отворилась. Она отошла на шаг, пропуская полицейских. Один из них заглянул внутрь и вдруг, надев перчатки, осторожно достал с верхней полки три плотно перевязанных свёртка, а следом — пухлый конверт из плотной бумаги. Он разорвал упаковку, и в свете ламп блеснули ампулы с препаратами, на которых стояли штампы строгого учёта. Потом он вскрыл конверт, и на пол посыпались крупные купюры, пачками перетянутые резинками.
— Это не моё! — воскликнула Даша, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Кто-то подбросил! Я никогда в жизни...
Заведующий отвернулся, пряча глаза. Полицейский, не обращая на неё внимания, скомандовал:
— Шкафчик Белова теперь.
Сергей дрожащими, непослушными пальцами открыл свою ячейку. На дне его спортивной сумки, прикрытая старым полотенцем, лежала точно такая же коробка с ампулами и пачка денег, перетянутая аптечной резинкой.
— Даша... — Сергей закрыл лицо руками и медленно сполз по стенке на пол. — Что происходит?.. Я не брал... Ты же знаешь, я не мог...
— Вы задержаны по подозрению в хищении и незаконном обороте медицинских препаратов в особо крупном размере, — полицейский подошёл к Даше, и холодные наручники защёлкнулись на её запястьях. — Пройдёмте.
— Нет, это ошибка! — Даша вырывалась, пока её вели к выходу, и в отчаянии посмотрела на Лену. Подруга стояла, вжавшись в угол, и нервно поправляла волосы, отводя глаза в сторону. Она не проронила ни слова.
В тот же день Даше сообщили, что суд по делу о ДТП объединяют с новым, гораздо более тяжёлым делом. Следствие началось по полной программе. Адвокат Павла исчез сразу же, как только узнал о новых обвинениях, а телефон жениха оказался недоступен. Она звонила ему снова и снова, но в ответ слышала лишь короткие гудки.
Суд был скорым, жестоким и абсолютно несправедливым. Прокурор, упиваясь своей властью, требовал максимального наказания, расписывая Дашу и Сергея как циничных, расчётливых преступников, которые, прикрываясь белыми халатами и клятвой Гиппократа, сколотили настоящую банду. В зале суда было душно и тесно от людей. В первом ряду, бледная как полотно, сидела её мама, Ирина Алексеевна. Губы у неё посинели, она то и дело прижимала руку к сердцу и глотала какие-то таблетки, запивая их водой из маленького пузырька.
— Суд постановил... — монотонный, безжалостный голос судьи звучал как приговор свыше, как похоронный звон. — Признать Ларину Дарью Михайловну виновной по совокупности предъявленных статей. Назначить наказание в виде лишения свободы сроком на десять лет с отбыванием в колонии общего режима. Белова Сергея Сергеевича признать виновным и назначить наказание в виде трёх лет лишения свободы.
— Нет! — крик Ирины Алексеевны разорвал тяжёлую тишину зала, словно удар ножа. Женщина схватилась за грудь, лицо её исказилось, глаза закатились, и она тяжело, грузно рухнула на деревянную скамью, сбив с неё чью-то сумку.
— Мама! Мамочка! — Даша рванулась к решётке, вцепившись в неё побелевшими пальцами. — Вызовите «скорую»! Помогите же кто-нибудь!
Приставы грубо оттащили её назад, заломив руки. Врачи «скорой» влетели в зал через несколько минут, перекладывая обмякшее тело матери на носилки. Даша видела только её бледное, безжизненное лицо и безвольно упавшую руку.
— Мамочка, держись! — кричала она, задыхаясь от слёз, пока конвой выводил её через боковую дверь. — Я не виновата, слышишь? Я не виновата!
Полицейский толкнул её в спину, и дверь захлопнулась, отрезав от всего мира.
А дальше всё было как в кошмарном, бесконечном сне. В тесном, душном вагоне для заключённых, который мерно раскачивался на стыках рельсов, пахло табаком, потом и чем-то кислым. Стук колёс отдавался тупой болью в висках. Даша сидела, зажатая между двумя крупными, грузными женщинами, и вдруг её желудок скрутило таким острым, болезненным спазмом, что к горлу подступила едкая, невыносимая тошнота. Она прижала ладони ко рту, судорожно сглатывая и борясь с рвотными позывами.
— Эй, начальница! — крикнула одна из зэчек, сидевших напротив, и громко застучала металлической кружкой по прутьям решётки. — Тут девке совсем плохо! Сейчас весь вагон нам уделает, убирай потом!
К решётке подошла конвоирша — полная, румянощёкая женщина с суровым, но каким-то незлым, усталым лицом. Она прищурилась, разглядывая позеленевшую Дашу.
— Тошнит, что ли? — спросила она без особого сочувствия, но и без брезгливости.
— Давно уже... мутит, — прошептала Даша, с трудом ворочая языком. — Второй день. Наверное, в СИЗО чем-то отравилась, баландой этой.
Конвоирша усмехнулась, качая головой, и отошла от решётки, но через минуту вернулась и жестом подозвала Дашу поближе.
— Отравилась она... — тихо, но насмешливо сказала женщина, в упор глядя на неё. — Залетела ты, голубушка, вот что я тебе скажу. Срок-то тебе какой дали?
— Десять лет, — выдохнула Даша.
— Ну, это хорошо, — конвоирша удовлетворённо кивнула. — С пузом тебе срок скостят, это уж точно. Глядишь, по УДО раньше выйдешь, чем если бы без дитя сидела.
Залетела... беременна... Даша широко раскрыла глаза и приложила руки к животу, который под тонкой одеждой был ещё совершенно плоским.
— Да нет... — прошептала она. — Быть такого не может...
Но доехать до зоны спокойно ей не дали. Когда автозак, наконец, привёз их к высоким, мрачным серым воротам женской колонии, обнесённой колючей проволокой, Даша вышла на свежий воздух. Резкий перепад температуры, духота вагона и полное истощение сделали своё дело. Земля резко качнулась перед глазами, небо потемнело, и она, не в силах больше бороться, без чувств рухнула прямо в грязный, перемешанный с солью и песком снег.
— Ах ты, господи, смотрите-ка, цаца какая! — раздался грубый, злой смех из строя арестанток, выстроившихся для поверки. — В обморок упала, прямо как барышня кисейная! Рохля, одно слово!
— Рохля! — подхватили другие голоса. — Точно, Рохля! Прилипло теперь к ней, не отмоешься!
Даша очнулась от резкого, раздирающего носоглотку запаха нашатырного спирта. Она лежала на жёсткой кушетке в светлой, но давно не крашенной, обшарпанной комнате с высоким зарешеченным окном. Над ней склонился пожилой мужчина в помятом белом халате и очках, сидящих на самом кончике носа.
— Очнулась, наконец, — прокряхтел он, убирая ватку. — Я Анатолий Петрович, здешний врач, если можно так назвать эту богадельню. Ну что я могу тебе сказать, Ларина? Статья у тебя, конечно, тяжёлая, но вот новости, как ни крути, двоякие. Беременна ты. Срок, судя по всему, около восьми недель.
Беременна... Даша закрыла глаза, и по щекам потекли слёзы. Но это были не только слёзы отчаяния, но и странной, отчаянной, почти безумной радости. Паша... он же обрадуется, когда узнает. Он же ждёт её. Он обязательно поможет, вытащит отсюда.
И с этой мыслью Даша вступила в удушливую, беспросветную атмосферу колонии. Прозвище Рохля приклеилось к ней мгновенно и намертво. Токсикоз изматывал так, что она даже смотреть не могла на мутную баланду, которую давали в столовой, но поблажек ни для кого не было. Её распределили в швейный цех. Восемь, а то и все десять часов в день она сидела за тяжёлой промышленной машинкой, сшивая грубую, колючую брезентовую ткань, из которой потом шили рукавицы и спецовки для строителей. Игла стучала как пулемёт, спина нестерпимо ныла, а перед глазами плыли круги.
— Эй, Рохля! — кричала ей бригадирша, грузная женщина с перебитым носом и сиплым голосом. — Нитку подай, шевелись давай, пузатая! У нас план горит, а она расселась тут, как королева!
И Даша вставала, борясь с головокружением и тошнотой, и плелась через весь цех, неся тяжёлую катушку.
Продолжение :