Предыдущая часть:
А на следующий день, пройдя десяток отказов, она сидела в тесном, прокуренном офисе клинингового агентства с громким названием «Чистый дом».
— Так, Дарья Михайловна, — тощая, сухая женщина, управляющая персоналом, недоверчиво крутила в руках её паспорт, в который Даша чудом успела вложить купленную в переходе фальшивую справку об отсутствии судимости, решив скрыть своё прошлое, чтобы иметь хоть какой-то шанс. — Опыта работы у вас, я вижу, совсем нет.
— Я быстро учусь, честное слово, — Даша опустила глаза, натянув пониже козырёк старой, выцветшей кепки и поправив край медицинской маски, скрывавшей шрам. — Мне очень нужна любая работа, я согласна на любые условия.
Дверь кабинета внезапно распахнулась, и на пороге появилась строгая, безупречно одетая женщина лет пятидесяти с идеальной осанкой и цепким взглядом.
— Зоя, срочно нужны люди в особняк Орловых, — бросила она с порога, даже не взглянув на Дашу. — Одна из наших уборщиц вчера сбежала после первого же дня, не выдержала нагрузки. Хозяева устраивают большой званый ужин в конце недели, там всё должно блестеть, каждый угол.
Даша замерла, стараясь не дышать. Орловы. Это же, скорее всего, дом Павла и Лены, о котором говорил охранник.
— Татьяна Михайловна, — всплеснула руками Зоя. — У меня сейчас ни одного свободного человека нет, все разобраны по объектам. Вот разве что эта... — она кивнула на Дашу. — Но она же без опыта, зелёная совсем, только сегодня пришла.
Татьяна Михайловна, видимо, старшая над всей прислугой в особняке, подошла к Даше вплотную и цепко, профессионально оглядела её с головы до ног.
— Сними маску, — коротко приказала она.
— Я болею, — прошептала Даша, инстинктивно отодвигаясь. — Могу заразить.
— Сними, я кому сказала, — повторила женщина тоном, не терпящим возражений.
Даша медленно, с внутренней дрожью, стянула маску. Зоя, стоявшая за спиной управляющей, тихо ахнула, прикрыв рот ладонью. Татьяна Михайловна лишь прищурилась, внимательно разглядывая багровый шрам, но в её глазах не мелькнуло ни брезгливости, ни жалости.
— Справку эту липовую можешь спрятать подальше, — вдруг тихо, почти шёпотом, чтобы слышала только Даша, произнесла она. — Я таких, как ты, за версту чую, у меня нюх на это. Сидела?
— Да, — так же тихо, глядя ей прямо в глаза, ответила Даша.
— За что?
— Воровство, — выдохнула Даша. — Но это неправда. Я взяла на себя чужую вину. За ДТП, в котором сбили человека.
Татьяна Михайловна долго, не мигая, смотрела в её глаза — холодные, усталые, но не сломленные. Лжи в них не было.
— Мне, в общем-то, плевать на твоё прошлое, если ты умеешь работать, — отрезала она наконец. — Работу дам, но не в доме. Пойдёшь на конюшню. Там тебя хозяева вряд ли увидят — они туда суются только по выходным, когда гостей привозят, для фотосессий. Работа там, скажу сразу, тяжёлая, лёгкой не жди. С пяти утра, запах, грязь, сырость. Выдержишь? Зато заплачу двойной тариф против обычной уборщицы.
— Выдержу, — твёрдо, не раздумывая ни секунды, сказала Даша.
Утро следующего дня началось для неё в половине пятого. Конюшня, расположенная на краю элитного посёлка, встретила её пронизывающим, до костей, холодом и едким, удушливым запахом аммиака, от которого слезились глаза.
— Вот твой инвентарь, — хмурый, вечно недовольный конюх Иван Кузьмич бросил перед ней на земляной пол дырявые, видавшие виды резиновые сапоги непонятно какого размера. — Меньше не держим, так что надевай двое шерстяных носков, иначе с ног спадут и набьёшь мозоли. Вон там тачки, вон там вилы, — он махнул рукой в сторону сарая. — Десять денников убирать. Лошади дорогие, элитные, породистые. Обращаться аккуратно.
Даша молча натянула грубые, холодные сапоги. Они болтались на её ногах, грозя свалиться при каждом шаге. Она надела маску, надвинула поглубже старую кепку, взяла в руки тяжёлые, неудобные вилы и принялась за работу. Сырость и холод пробирали до самых костей, спина, давно отвыкшая от такого физического труда, заныла нестерпимой болью уже к концу первого часа. Шрам на лице от ледяного, пронизывающего ветра начал нещадно тянуть и жечь — казалось, что кожу снова поливают кипятком.
— Давай, Зима, давай, — шептала она себе под нос сквозь зубы, с трудом ворочая тяжёлые, мокрые пласты сена и перемешанного с соломой навоза. — Ты и не такое проходила, не сломаешься.
В крайнем, самом дальнем деннике стоял крупный, стать вороной конь. Он тяжело, прерывисто дышал, переминаясь с ноги на ногу, и в его умных, тёмных глазах застыла такая тоска, что у Даши защемило сердце.
— Тише, мой хороший, тише, — ласково, забыв на мгновение о собственной боли, прошептала она, протянув руку и поглаживая его по бархатистому, тёплому носу. — Что с тобой? Нога болит?
— Это Булат, — буркнул проходивший мимо Иван Кузьмич, бросив короткий взгляд на коня. — Старый уже, суставы у него, видать, воспалились. Хозяин, Павел Олегович, вчера заходил, сказал: если до конца месяца не оклемается, не встанет на ноги как следует — списать на мясокомбинат. Зачем ему, говорит, больная лошадь? Ему же этот конь только для престижа, для картинки нужен.
— На мясокомбинат? — Даша с ужасом посмотрела на конюха. — Но его же можно попробовать вылечить! Тут нужны согревающие компрессы, специальные мази, массаж...
— И кто с ним, интересно, возиться-то будет? — усмехнулся Иван Кузьмич. — Я один на всю конюшню, еле успеваю за всеми убирать. А ветеринар к нам только по вызову, раз в неделю приезжает, да и тот больше на бумажки смотрит, чем на лошадей. Ладно, работай давай, не стой.
Даша стиснула зубы и продолжила убирать, но глаз с Булата больше не сводила.
Около десяти утра, когда она уже заканчивала чистить вторую половину денников, двери конюшни с шумом распахнулись. Даша мгновенно среагировала: надвинула кепку на самые глаза, отвернулась к стене и сделала вид, что сосредоточенно скребёт кормушку. По центральному проходу, громко цокая каблуками дорогих сапог, шла Лена. Бывшая подруга была одета в безупречный кашемировый костюм, на плечи небрежно, но эффектно была накинута короткая меховая куртка. Рядом с ней, стараясь не отставать, семенила маленькая, худенькая девочка в тонкой, явно не по сезону, лёгкой курточке и разношенных, истоптанных ботиночках. В руках девочка с трудом удерживала поводки двух огромных, рвущихся вперёд доберманов.
— Вера, сколько раз тебе говорить, ты мне собак испортишь! — раздражённо бросила Лена, даже не глядя на девочку.
Даша вздрогнула, и вилы, которые она держала в руках, с глухим стуком упали на утрамбованную солому. Вера. Её Верочка. Она смотрела на худенькую, бледную малышку с огромными, испуганными, затравленными карими глазами, и сердце её разрывалось на части. Её дочь, её кровиночка, была похожа на маленького, замёрзшего воробушка, которого никто не кормит и не жалеет.
— Мам, мне тяжело, — жалобно, едва слышно пропищала Вера, изо всех сил удерживая рвущихся с поводков псов. — У них сил очень много, они меня тащат, я боюсь...
— Перестань ныть, — оборвала её Лена ледяным тоном. — Это всего лишь собаки, а не дикие звери. Справишься, никуда не денешься.
Даша вцепилась зубами в собственную губу так сильно, что во рту появился металлический привкус крови. Ей хотелось броситься вперёд, вырвать дочь из рук этой женщины, задушить её голыми руками. Но она знала, чувствовала каждой клеточкой: одно неверное движение — и её раскроют. Лене достаточно одного звонка, чтобы Дашу снова отправили за решётку за нарушение условий УДО, а Веру, скорее всего, сдадут в интернат, раз она такая обуза.
— А я тут маму нарисовала, — вдруг тихо, робко сказала девочка, и, отпустив на секунду один поводок, дрожащими пальцами достала из кармана курточки аккуратно сложенный тетрадный листок.
Лена, услышав это, резко обернулась. На листке цветными карандашами была изображена женщина с большими, красивыми крыльями, как у ангела, которая нежно обнимала маленькую девочку с такими же, как у Веры, огромными глазами. Лена выхватила рисунок из её рук, и лицо её исказилось гримасой злобы и презрения. Она резко, с каким-то садистским удовольствием разорвала листок на мелкие кусочки и с силой швырнула их прямо в грязную лужу, натекшую у входа в денник.
— Марш отсюда, — процедила она сквозь зубы, указывая рукой на выход. — Выгуляй собак на заднем дворе и чтобы без слёз у меня, ясно?
Лена развернулась и, брезгливо прикрывая нос надушенным платком, зашагала к выходу из конюшни.
Вера осталась стоять на месте, глядя на разорванный рисунок, плавающий в грязной воде. Её худенькие плечи мелко вздрагивали от беззвучных, сдавленных рыданий. Собаки нетерпеливо тянули её за поводки, и она, утирая слёзы грязным рукавом, послушно побрела за ними, спотыкаясь на каждом шагу.
Когда шаги стихли, Даша бросилась к луже, упала на колени прямо в ледяную жижу, не замечая холода и грязи. Своими замёрзшими, стёртыми до крови, огрубевшими пальцами она бережно, по одному крохотному клочку, вылавливала из воды мокрые обрывки бумаги.
— Девочка моя... — шептала она, задыхаясь от слёз, которые градом катились по её лицу, смешиваясь с грязью.
Ночью, сидя в своей крошечной, неотапливаемой каморке при конюшне, Даша при свете тусклой, одинокой лампочки сушила мокрые клочки бумаги на ржавой батарее. Найдя в старой аптечке прозрачный скотч, она с ювелирной, филигранной точностью, достойной опытного хирурга, сантиметр за сантиметром склеивала порванного ангела.
На следующий день, когда Вера, как обычно, пришла выгуливать собак — Лена, к счастью, осталась в доме, — девочка сидела на перевёрнутом ведре возле денника Булата, низко опустив голову и беззвучно плача. Даша, надвинув кепку, тихо, стараясь не спугнуть, подошла к ней.
— Не плачь, маленькая, — сказала она глухим, изменённым маской голосом.
Вера вздрогнула и подняла на неё заплаканные, удивлённые глаза.
— Вы кто? — спросила она шёпотом.
— Я? — Даша на мгновение замялась. — Я просто фея-крёстная здешних лошадок, — попыталась она улыбнуться под маской. — Знаешь, я вчера тут кое-что нашла. Мне кажется, это твоё.
И она протянула девочке аккуратно склеенный, высушенный рисунок, вложенный в чистый прозрачный файлик, который нашла в старой папке Ивана Кузьмича.
Глаза Веры расширились от изумления, а потом вспыхнули такой неподдельной, чистой радостью, что у Даши перехватило дыхание. Девочка схватила рисунок и прижала его к груди, как самую большую ценность на свете.
— Моя мама... — прошептала она, глядя на изображение. — Вы её спасли! Спасибо вам огромное!
Вера вдруг порывисто бросилась к Даше и крепко обняла её за шею, уткнувшись лицом в её грязную, пропахшую конюшней куртку. Даша замерла, не смея пошевелиться. Детские руки обхватили её, и запах детского шампуня — свежее зелёное яблоко — ударил в нос, вызывая новый поток слёз. Она закрыла глаза и, не выдержав, нежно, едва касаясь, погладила дочку по светлым, мягким волосам.
— Твоя мама тебя очень сильно любит, — прошептала Даша, с трудом сдерживая рвущееся наружу рыдание. — И где бы она ни была, где бы ни находилась, она всегда рядом с тобой. Запомни это навсегда, хорошо?
— Эй, ты, уборщица! — раздался вдруг резкий, властный окрик от входа. — А ну отошла от ребёнка немедленно!
Даша мгновенно отстранилась от Веры, схватила метлу, стоявшую рядом, и принялась яростно мести пол, отвернувшись к стене и вжав голову в плечи. Павел, одетый с иголочки в дорогой костюм, от которого исходил запах элитного парфюма, приближался к ним быстрыми шагами. Он выглядел как настоящий хозяин жизни — уверенный, самодовольный, брезгливый.
— Вера, быстро в дом, я кому сказал! — приказал он ледяным тоном, даже не взглянув на уборщицу. — От этой деревенщины воняет, заразу какую-нибудь подцепишь. Марш!
Девочка, испуганно вздрогнув и спрятав драгоценный рисунок поглубже в карман, послушно побежала к выходу. Павел, проводив её взглядом, достал из кармана пиджака телефон и набрал номер, явно не стесняясь присутствия прислуги. Даша же продолжала мести, медленно, незаметно приближаясь к нему, чтобы расслышать каждое слово.
— Да, Макс, привет, это я, — голос Павла стал деловым, сосредоточенным и жёстким. — Слушай, всё идёт точь-в-точь по нашему плану. Акции компании моего дражайшего тестя неуклонно падают третью неделю подряд. Как только пробьют самое дно, мы начинаем скупать контрольный пакет через подставную фирму, как и договаривались. Да, старик останется с носом, с голым энтузиазмом. Лена? — он усмехнулся. — Да плевать мне на неё, если честно. Брошу к чёртовой матери, как только получу компанию в свои руки. Она, в сущности, такая же дура, как и моя бывшая.
Даша до боли в пальцах стиснула древко метлы, стараясь не выдать себя ни единым движением.
— И ещё есть одна новость, — голос Павла стал тише, почти шёпотом. — Тот старик, помнишь, отец парня, которого мы... ну, которого сбили тогда, восемь лет назад? Он что-то, видать, пронюхал, начал копаться в старых архивах суда, поднимать документы. Мои ребята вчера его случайно перехватили под мостом, где он обычно ночует, бомжует там. Сделали с ним небольшое внушение, знаешь, так, профилактическое. Теперь он если и очнётся, то вряд ли хоть что-то вспомнит. В общем, проблема решена, можешь спать спокойно.
Он удовлетворённо хмыкнул, сбросил вызов и, насвистывая какой-то модный мотивчик, направился к выходу.
Метла снова выпала из рук Даши и глухо стукнулась о землю. Отец сбитого парня... Тот самый дедушка, которого она нашла под мостом и спасла, которого откачивал Сергей в больнице. Значит, это не было случайным нападением. Это Павел подослал своих людей, чтобы заткнуть старику рот навсегда.
С этого дня Даша стала работать из последних сил. Ночами, когда весь посёлок засыпал, она тайком пробиралась в денник к Булату. Используя свои старые, почти забытые медицинские знания, она делала коню согревающие компрессы из трав, которые собирала днём в лесу за посёлком. Растирала его больные суставы мазью, купленной на последние, с трудом выкроенные гроши, делала массаж, разговаривала с ним ласково, как с ребёнком.
— Давай, мой хороший, давай, — шептала она коню, который с благодарностью клал тяжёлую, умную голову ей на плечо. — Мы с тобой оба списанные, никому не нужные. Но мы с тобой ещё повоюем, ты слышишь? Мы докажем, что рано нас списывать.
В один из дней в конюшню с внезапной проверкой зашла Татьяна Михайловна. Она обошла все денники, заглянула в каждый угол и вдруг замерла, увидев Булата. Конь, который ещё каких-то две недели назад еле стоял на ногах, теперь бодро и весело гарцевал по деннику, игриво встряхивая гривой и требуя привычного яблока.
— Иван Кузьмич! — удивлённо воскликнула управляющая. — Это ты коня на ноги поставил, выходил? Хозяин будет в полном шоке, когда узнает. Он уже приговорил его, а тут такое!
— Да куда там мне! — Иван Кузьмич смущённо развёл руками. — Я и близко не подходил, если честно, времени не было. Это всё новенькая, та, что в маске, Зимой её тут кличут. Это она ночами с ним возилась, травки какие-то парила, поила отварами, мазала чем-то. Руки у неё, видать, золотые, прямо как у заправского ветеринара.
Продолжение: