Предыдущая часть:
Татьяна Михайловна подошла к Даше, которая в этот момент старательно чистила дорогое седло, натирая его до блеска.
— Смотрю я на тебя и удивляюсь, — сказала управляющая, одобрительно кивая. — Похоже, у тебя не только руки золотые, но и характер железобетонный, терпеливый. Павел Олегович хотел этого коня усыпить, списать, а теперь, гляди, на нём, может, на скачках выиграет. Большие ставки делает, говорят. В общем, так, Даша. Испытательный срок ты прошла с честью, даже лучше, чем я ожидала. С завтрашнего дня переходишь в дом, будешь убирать второй этаж. Там ставка в три раза выше, чем здесь.
В дом? Даша испуганно попятилась, вцепившись в щётку.
— Но... хозяева же меня увидят, — растерянно пробормотала она. — Шрам мой...
— Не увидят, — уверенно отрезала Татьяна Михайловна. — Они днём почти никогда не бывают — то в городе, то в клубах, то по гостям. А если даже случайно и столкнёшься с кем — для тебя они пустое место, мебель, прислуга, которой они внимания не обращают. Наденешь униформу, уберёшь волосы под косынку, маску можешь оставить для своего спокойствия. Скажешь, если спросят, что аллергия на пыль сильная. Никто и не прицепится.
— Поняла, — выдохнула Даша. — Спасибо вам, Татьяна Михайловна. Я вас не подведу.
В этот самый момент, когда Даша, не ведая о том, стояла на пороге новой жизни, в кабинете главврача центральной городской больницы разворачивалась сцена, которая должна была поставить финальную точку в этой многолетней драме. На кожаном диване, закинув ногу на ногу, сидел Петрович — вернее, теперь уже было ясно, что это не просто бездомный старик, а генерал Борис Петрович Воронцов. Голова его всё ещё была забинтована, но взгляд ясных, стальных глаз был твёрд, спокоен и опасен, как у человека, привыкшего принимать решения и отвечать за них. Напротив него, прислонившись к подоконнику, стоял Сергей, нервно сжимая в руках медицинскую карту.
— Значит, вы утверждаете, что всё вспомнили? — тихо, но с напряжением в голосе спросил доктор. — До мельчайших подробностей?
— Вспомнил, сынок, всё вспомнил, как только ты принёс мне мой военный билет, который нашли в куртке, — генерал сжал тяжёлые, натруженные кулаки, и костяшки его пальцев побелели. — Восемь лет назад этот гад, Орлов, сбил моего единственного сына на своей чёртовой машине. Мальчишка мой, Пашка, остался инвалидом на всю жизнь, прикованным к постели. Орлов-старший тогда откупился, как всегда, нашёл козла отпущения, какую-то девчонку-интерна, а я как раз был в длительной командировке за границей, никак не мог вмешаться. А когда вернулся — дело уже было закрыто, концы в воду. И вот недавно я начал потихоньку копать, искать нестыковки. Нашёл кое-что, и тут меня перехватили эти шакалы, которых он подослал.
— Вас спасла женщина, — Сергей опустил глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Та самая девчонка-интерн, которую вы называете козлом отпущения. Ларина Дарья. Она отсидела за это восемь лет в колонии. Она притащила вас сюда на себе, под пулями, можно сказать, и она отдала вам свою кровь. Прямое переливание, прямо здесь, в этой больнице. У неё была жуткая анемия, истощение, она чуть сама не умерла, пока вас откачивали.
Генерал побледнел так, что даже сквозь загар проступила мертвенная бледность.
— Она меня спасла? — переспросил он глухо. — Женщина, чью жизнь сломал враг моего сына? А я... я ведь тоже думал на неё, считал, что она такая же, как они, под стать этим...
— Я прогнал её, — голос Сергея дрогнул, и ненавистное заикание, которое он так старался побороть, вернулось с новой силой. — Я думал, она во всём виновата. Думал, она... в общем, я просто вышвырнул её на улицу, даже не выслушав.
Генерал тяжело, с видимым усилием поднялся с дивана. Во всей его фигуре, в том, как он расправил плечи, чувствовалась несгибаемая военная мощь, выправка, которую не сломили ни годы, ни беспризорная жизнь под мостом.
— Сергей, — твёрдо произнёс он, глядя доктору прямо в глаза. — Ты врач, и, судя по всему, неплохой. Но сейчас, на время, ты будешь моим адъютантом. Найди мне эту Дарью, чего бы это ни стоило. Мы должны вернуть ей её жизнь, её честь, её дочь. А этих мразей, — он снова сжал кулаки, — я лично сотру в порошок.
Поиски заняли три долгих, изнурительных дня. Старый охранник на кладбище, куда привезла их первая ниточка, вспомнил женщину в сером пальто, которая долго стояла у одной из могил. Следы привели в дешёвое агентство «Чистый Дом», а оттуда — прямиком к элитному особняку Орловых в сосновом бору.
Наступил день званого ужина. Особняк сиял тысячами огней, хрусталём люстр, позолотой лепнины и фальшивыми, натянутыми улыбками гостей. Вся элита города собралась на банкет, организованный Павлом в честь успешного, как он считал, завершения сделки по слиянию компаний. Даша, одетая в строгую чёрную униформу горничной и не снимая медицинской маски, стояла в тени высокой мраморной колонны, наблюдая за праздником жизни со стороны. Сердце её бешено колотилось где-то у горла. Она видела Лену, всю в бриллиантах, в алом, как кровь, платье, которая громко смеялась, кокетничая с важными гостями. Павел же, с бокалом в руке, по-хозяйски похлопывал по плечу отца Лены, пожилого, но ещё крепкого бизнесмена, чью компанию он планировал обанкротить уже завтра утром, оставив старика ни с чем.
— Эй, прислуга! — резкий, нетрезвый голос заставил Дашу вздрогнуть и вжаться в колонну.
Лена, пошатываясь на высоких каблуках, подошла к ней, держа в руке пустой бокал из-под шампанского. Глаза её были мутными от выпитого и злыми, как у человека, который давно уже не знает, чего хочет на самом деле.
— Что ты тут встала, как столб? — выпалила она, брезгливо оглядывая Дашу с ног до головы. — Иди на кухню, и сними эту уродливую маску немедленно. Ты пугаешь моих гостей, они думают, что у нас тут чумной барак.
— У меня аллергия на пыль, — Даша опустила голову ещё ниже, пытаясь сделать шаг назад, в тень. — Врач сказал, мне нельзя её снимать в помещении.
— Я сказала — сними! — Лена, не слушая возражений, резким, неожиданно сильным движением сорвала маску с её лица.
Музыка в зале продолжала играть свою беззаботную мелодию, но для Лены время в эту секунду остановилось. Она уставилась на багровый, стянутый шрам, занимавший пол-лица, а затем её взгляд медленно поднялся к глазам горничной — холодным, спокойным, немигающим и до боли знакомым.
— Даша? — выдохнула Лена, и голос её сорвался на сиплый шёпот. Она отшатнулась так, словно перед ней стояло привидение, выходец с того света. Бокал выпал из её ослабевших пальцев и со звоном разбился вдребезги о мраморный пол, разбрызгивая шампанское. — Зэчка... что ты здесь делаешь?
Звон разбитого стекла привлёк внимание ближайших гостей. Павел, услышав имя, которое надеялся забыть навсегда, мгновенно оказался рядом. Увидев бывшую невесту, стоявшую в униформе прислуги, он побледнел так, что даже его холёное лицо приобрело землистый оттенок.
— Ты? — выдавил он, с трудом ворочая языком. — Как ты посмела прийти в мой дом?
— Я здесь работаю, убираюсь, — спокойно, без тени страха или униженности, произнесла Даша, и её ровный, твёрдый голос разнёсся по притихшему залу, заглушая даже музыку. — Вы же сами когда-то сказали, что моё место в грязи. Вот я в ней и работаю.
Лена, оправившись от первого шока, истерично, с надрывом рассмеялась.
— Уборщицей? — взвизгнула она. — Как это, однако, символично! Врач от бога, можно сказать, превратилась в поломойку! Что ж, раз ты теперь прислуга — убирай за мной стекло, — и она, с вызовом ткнув пальцем в осколки у своих ног, шагнула назад.
Даша посмотрела на бывшую подругу, на Павла, на равнодушные, любопытствующие лица гостей и медленно, с достоинством, опустилась на колени. Павел торжествующе, хотя и нервно, улыбнулся, поправляя галстук. Гости зашептались, кто-то брезгливо отвернулся. Даша протянула руку к острому осколку.
— Отставить! — громкий, зычный командирский голос, отразившись от высоких сводов, ударил по барабанным перепонкам, заставив всех вздрогнуть.
Массивные дубовые двери особняка с грохотом распахнулись, и в зал, чеканя шаг, стремительно вошли бойцы спецназа в полной боевой экипировке, с автоматами наперевес. Они мгновенно, профессионально оцепили периметр, оттесняя испуганных, шарахающихся гостей к стенам. Следом за ними, не спеша, но с такой властной грацией, которая не оставляла сомнений в его статусе, в парадном генеральском мундире, увешанном орденами, вошёл Борис Петрович Воронцов. Рядом с ним, чуть поодаль, шёл Сергей, одетый в строгий, идеально сидящий костюм.
В зале вновь повисла абсолютная, звенящая тишина.
— Что происходит? — закричал Павел, пятясь назад и натыкаясь спиной на мраморную колонну. — Вы кто такие? Это частная собственность, у меня охрана, я вызову полицию!
Генерал даже не удостоил его взглядом. Он, не обращая внимания на истерику хозяина, твёрдой походкой подошёл к стоящей на коленях Даше, медленно, с безграничным, подчёркнутым уважением протянул ей руку в белоснежной перчатке.
— Встаньте, Дарья Михайловна, — мягко, но так, что его голос услышали в самом дальнем углу зала, произнёс генерал. — Героям не пристало стоять на коленях перед мразью. Поднимитесь.
Даша, чувствуя, как дрожит её собственная рука, вложила свою израненную, огрубевшую ладонь в твёрдую, надёжную ладонь генерала и поднялась, расправив плечи.
Воронцов медленно повернулся к замершим в оцепенении хозяевам дома. Его стальные глаза сузились.
— Павел и Елена Орловы, — произнёс он громко, чеканя каждое слово. — Вы арестованы по обвинению в целом ряде особо тяжких преступлений.
— За что? — взвизгнула Лена, пытаясь вырваться из рук подошедшего к ней спецназовца. — Это какой-то беспредел! Вы не имеете права! Мои адвокаты вас уничтожат, сотрут в порошок!
— Восемь лет назад вы искалечили моего единственного сына, — генерал шагнул вперёд, и от этого шага Лена инстинктивно вжалась в стену. — Вы подставили невинную девушку, сломали ей жизнь, отправили её в колонию на долгие годы. Вы украли её квартиру и оставили её мать умирать без помощи, без лекарств, в полном одиночестве. Вы, Павел Орлов, организовали покушение на меня, наняв отморозков, которые едва не убили меня под мостом. И вы же вместе с Марком подбросили улики в клинику, чтобы устранить неугодных конкурентов. Кстати, Марк уже даёт подробные показания в следственном комитете, надеется, видимо, на снисхождение.
Павел стоял белый как мел, его губы беззвучно шевелились, но ни одного слова с них не слетало. Он понял: это конец. Полный, абсолютный, бесповоротный крах.
— Уведите их, — брезгливо, как от надоедливой мухи, бросил генерал, махнув рукой спецназовцам.
Когда на запястьях Лены и Павла с холодным лязгом защёлкнулись наручники, на лестнице, ведущей на второй этаж, показалась тоненькая фигурка. Вера, привлечённая шумом и криками, спустилась вниз в своей ночной пижамке и стояла на ступеньках, испуганно прижимая к груди старого, потрёпанного плюшевого зайца.
— Мама... папа... — тихо, дрожащим голосом позвала девочка, глядя на родителей в окружении людей в камуфляже.
Даша рванулась с места, как будто внутри неё сработала неведомая пружина. Взбежав по лестнице, она упала на колени перед дочерью, не смея прикоснуться к ней, боясь спугнуть.
— Верочка... — прошептала она, задыхаясь от слёз, которые градом катились по её щекам. — Девочка моя родная...
Вера убрала руки от лица и внимательно, с детской серьёзностью посмотрела на стоящую перед ней на коленях женщину, на её глаза, полные любви и боли, на шрам, который чёлка не могла скрыть полностью. И вдруг лицо её озарилось радостным, счастливым узнаванием.
— Тётя фея! — воскликнула она и, бросив зайца, порывисто обвила руками шею Даши. — Вы пришли! Вы склеили моего ангела! Я его каждый день храню под подушкой!
— Я не фея, родная моя, — Даша обняла дочь так крепко, словно боялась, что та сейчас исчезнет, растворится в воздухе. Она целовала её мягкие волосы, пахнущие детским шампунем, её тёплые щёки, её руки и заливалась слезами абсолютного, невероятного, выстраданного счастья. — Я твоя настоящая мама. Твоя мама, которая всегда тебя любила и ждала. И я больше никогда, слышишь, никогда никому тебя не отдам.
Внизу, в парадном зале, плакали даже суровые, видавшие виды спецназовцы, безуспешно пытаясь скрыть слёзы за суровыми масками безучастности. Сергей смотрел на эту сцену, стоя у подножия лестницы, и по его собственной щеке медленно текла одинокая слеза. Он шагнул вперёд, поднялся на несколько ступенек и остановился, не решаясь приблизиться.
— Даша, — тихо позвал он, и в его голосе, несмотря на лёгкое заикание, слышалась такая глубина чувства, что она перекрывала любые слова. — Прости меня, слышишь? Прости за то, что не поверил тебе тогда, сразу. За то, что прогнал.
Даша подняла на него заплаканные, но сияющие глаза. Одной рукой она всё ещё обнимала дочь, а вторую, не раздумывая, протянула Сергею.
— Нам с тобой больше не за что прощать друг друга, Серёжа, — тихо, но твёрдо сказала она. — Мы оба прошли через такое, о чём многие люди даже не догадываются. И мы оба выжили.
Прошло два года. Тёплый солнечный свет заливал просторный, светлый кабинет главного врача в новом, современном частном медицинском центре, который открылся недавно на окраине города. На полированном столе из светлого дерева стояла аккуратная табличка: «Главный врач Белова Дарья Михайловна». Даша стояла у окна, выходящего в цветущий яблоневый сад. На ней был безупречный белоснежный халат, который сидел идеально, как вторая кожа. На её лице больше не было уродливого багрового шрама — лучшие пластические хирурги, оплаченные благодарным генералом Воронцовым, совершили настоящее чудо, оставив лишь едва заметную, тоненькую белую полоску, которую легко можно было скрыть макияжем. Но главное — изменились её глаза. В них больше не было той ледяной, выстуженной пустоты, которую называют зимой. В них теперь цвела самая настоящая, тёплая, долгожданная весна.
Дверь кабинета с шумом распахнулась, и в комнату вихрем влетела Вера — румяная, улыбающаяся до ушей, в красивом школьном платье в клетку, с двумя косичками, перевитыми алыми лентами.
— Мам, мам, смотри скорее! — закричала она с порога, размахивая большим альбомом для рисования. — Я сегодня пятёрку по рисованию получила! Самая лучшая в классе!
Следом за ней, чуть придерживая дверь, вошёл Сергей. Он заметно возмужал за эти два года, стал увереннее, спокойнее. Ненавистное заикание почти исчезло после долгих занятий с логопедом и, главное, после обретённого наконец-то душевного равновесия.
— Твоя дочь, Белова, — улыбнулся он, подходя к Даше и легко, привычно обнимая её за талию, целуя в висок, — судя по всему, будущий Пикассо или, на худой конец, Шишкин. Я в её возрасте так коров рисовал, что они на собак были похожи.
— Наша дочь, — поправила его Даша, счастливо рассмеявшись и прижимаясь к его груди. — Не забывай, Белов, это наша общая дочь. Как прошёл утренний обход?
— Всё отлично, штатно, — Сергей кивнул. — Генерал звонил утром, передавал тебе огромный привет. Сказал, что в выходные обязательно заедет к нам на шашлыки, соскучился по Верочке и по твоему фирменному салату. Сын его, Паша, кстати, потихоньку идёт на поправку, уже сам садится. Генерал говорит, это твоя заслуга.
— Ну, заслуга не моя, а тех реабилитологов, которых он нанял, — улыбнулась Даша.
— Кстати, Даш, — Сергей на секунду помрачнел, но тут же взял себя в руки. — Сегодня в криминальных новостях мелькнуло. Павлу нашему, Орлову, добавили срок за организацию попытки побега из колонии. Говорят, перевели теперь в штрафной изолятор, в самый строгий барак. Теперь он там, представляешь, туалеты моет и полы драит.
Даша посмотрела в окно, за которым кипела жизнью весенняя листва. Где-то там, очень далеко, за горизонтом, остались боль, предательство, холодная колония и бесконечные годы отчаяния. Но она не чувствовала сейчас ни злорадства, ни торжества. Она вообще больше не чувствовала к ним ничего, кроме, может быть, лёгкой, едва уловимой брезгливости.
— Ну что ж, — спокойно сказала она, — бог им судья. У них теперь своя дорога, у нас своя. Я не хочу больше тратить на них ни одной своей мысли.
Она присела на корточки перед Верой, которая нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, ожидая, когда же мама посмотрит на её шедевр.
— Ну-ка, показывай, что там у тебя, художница ты наша великая.
Вера с гордостью раскрыла альбом. На листе плотной бумаги акварельными красками были нарисованы трое: высокий, чуть сутуловатый папа в очках, маленькая девочка с огромными бантами и красивая, улыбающаяся мама в белом халате. Над ними, в самом углу листа, светило яркое, лучистое жёлтое солнце, а внизу кривыми, но старательными детскими буквами было выведено одно-единственное слово: «СЕМЬЯ».
Сергей опустился на колени рядом с ними, обнимая своих девочек сильными, надёжными руками, которые одинаково умело могли и держать скальпель, и защищать от любых невзгод.
— Знаешь, — шепнул он Даше на ухо, — кажется, мой личный ангел-хранитель сегодня заступил на бессрочное, вечное дежурство. И увольнительной ему теперь не видать.
Даша улыбнулась, прикрывая глаза от нахлынувшего, ослепительного, как этот солнечный свет, счастья.
— Я больше не нуждаюсь в защите, — тихо ответила она. — Я теперь сама кого хочешь спасу и от чего хочешь уберегу.
— А я нуждаюсь, — серьёзно сказал Сергей. — Я нуждаюсь в тебе каждую секунду, чтобы просто быть счастливым. Чтобы знать, что вы рядом.
Весна в этом году выдалась ранней, тёплой и удивительно щедрой. Воздух был напоён ароматом цветущих яблонь, сирени и ещё чего-то неуловимого, что бывает только в пору, когда заканчивается долгая, холодная зима и начинается настоящее время жить.