Часть 11. Глава 12
Три дня до операции пролетели как один миг, заполненный бумагами, отчетами и настойчивыми звонками заместителей, которые, узнав от меня на коротком совещании о предстоящей операции, пытались словно разом решить все насущные проблемы. Ощущение было такое, словно я обратно уже не вернусь. Пришлось некоторым образом умерить их пыл и сказать, что ничего опасного со мной не случится, чтобы они наконец включили в себе врачей, перестав быть только административными работниками, и почитали наконец о том, через что мне предстоит пройти. Дело важное, но не критичное.
Себе же я запретила думать о предстоящем. Просто выключила эту часть сознания, словно щёлкнув тумблером в голове. Игорь, кажется, сделал то же самое. Мы оба вели обычную жизнь: завтракали, обсуждали планы на лето, играли с детьми, даже чуть повздорили из-за того, что вкуснее: йогурт, кефир или ряженка с простоквашей. В итоге сошлись во мнении, что занимаемся сущей ерундой, потому что о вкусах вообще не спорят, и рассмеялись.
Накануне вечером, когда Олюшка уже спала, я сидела в кресле на балконе, укутавшись в плед, и смотрела на улицу. Игорь вышел бесшумно, поставил на столик чашку с травяным чаем и сел напротив. В темноте его лица было почти не разглядеть, только широкий силуэт на фоне закатного неба.
– Не спится? – спросил он тихо.
– Думаю, – ответила я, принимая чашку. Она приятно согрела ладони. – Знаешь, я столько раз сама готовила пациентов к операциям. Говорила им стандартные слова: «не волнуйтесь», «всё будет хорошо», «мы профессионалы», «сделаем все от нас зависящее». А сейчас понимаю, как это неубедительно и даже глупо звучит для того, кто остаётся один на один со своим страхом.
– Не глупо, – произнёс Игорь. – Это единственное, что можно сказать. Потому что гарантий не даст никто. И ты, как опытнейший врач, прекрасно это знаешь. Но не сказать такие слова тоже нельзя, потому что человек живет надеждой. Для того, кто ложится на операционный стол, надежда даже больше значит, чем инструменты и опыт хирурга. Ну, мне, как далекому от медицины человеку, так кажется. – Золотов немного подумал и добавил: – Хотя не такой уж я и далекий, раз женат на тебе, – и улыбнулся.
Я посмотрела на него. Как всегда, мой супруг умел находить правильные слова для того, чтобы не чувствовала себя тревожной.
– Ты боишься? – спросила его прямо.
– За тебя? – он чуть помедлил. – Больше, чем за себя когда-либо. Но знаешь, Элли, в такие моменты вспоминаю одно правило: если ты не можешь повлиять на ситуацию, перестань её пережёвывать. Доверься тем, кто сейчас у штурвала. Завтра штурвал у твоих коллег Барченковой и Сафаряна. Изучил их досье вдоль и поперёк, – он усмехнулся, заметив мой удивлённый взгляд. – Что ты смотришь? Я контр-адмирал или кто? У меня есть доступ к некоторой информации.
– Откуда у тебя доступ к личным делам моих сотрудников? – удивилась несказанно.
– Да шучу, милая, – Игорь протянул руку и погладил меня по плечу. – В интернете прочитал. Там же теперь пациенты отзывы пишут о врачах, которые их лечили, забыла?
– Да, прости, – ответила я. Помолчала и добавила. – Спасибо тебе, родной.
– За что?
– За то, что ты есть. И за то, что не врёшь, что всё будет легко. И умеешь находить правильные слова.
Игорь сел на корточки напротив, накрыл мои руки своими. Большими, тёплыми, надёжными.
– Все у нас с тобой, Элина Родионовна, будет хорошо. Я же рядом. Всегда. Кстати, у меня для тебя есть одна хорошая новость.
– Какая?
– Решением командования Флота меня переводят на штабную работу.
– Ой, Игорь… мне так жаль… Ты же никогда не хотел этого, сам говорил, что быть штабным для тебя хуже… – слово «смерти» произнести так и не решилось.
– Все в порядке, Элли. Знаешь, в советские времена была такая поговорка: дорогу молодым. У меня возраст такой, что пора бы уже и уступить место следующим покорением военных моряков. Как говорится, воспитал достойную смену. Мой старпом давно мечтает встать у штурвала моей АПЛ. Мужик он надежный. Мы с ним через многое прошли, так что мне есть кому оставить свою лодку.
– Чем же ты будешь в штабе заниматься?
– Ну, во-первых, решение об этом еще не принято, наверху обсуждают, а во-вторых, прости, дорогая, но это военная тайна. Хотя, возможно, и скажу когда-нибудь, – Игорь наклонился и поцеловал меня в губы.
Мы просидели так до полуночи, а потом пошли спать. Я уснула, прижавшись к плечу мужа, и впервые за много дней спала без снов.
***
В день, когда была назначена операция, Игорь приготовил детям завтрак: овсянку с ягодами, которую они терпеть не могли, но сегодня съели без остатка, потому что папа в нашем доме – непререкаемый авторитет. Это с мамой можно спорить, иногда канючить, делать большие обиженные глазки, с папой это не прокатывает. Если он сказал надо, дети будут выполнять безусловно.
Потом настал черед разводить детей. Первой наша несменяемая Роза Гавриловна отвезла Олюшку (дочка на прощание поцеловала меня в живот, пожелав «мелкому удачи», и убежала, размахивая рюкзаком), затем отправился в детский садик Мишенька. После того, как дом опустел, я собрала вещи. Игорь ждал внизу, на кухне. Он по забывчивости даже сделал мне какао с молоком, но когда я спустилась вниз, заметил по моему взгляду, что что-то не так.
– Мне нельзя сегодня ни есть, ни пить, – напомнила я.
Золотов только огорченно пожал плечами. Мол, прости, что так получается. Потом мы сели в его машину и поехали в клинику, прибыв туда без пяти восемь утра. В холле было немноголюдно, меня узнавали, провожали взглядами, шептались за спиной. Слух о том, что главный врач ложится на операцию к своим же, разлетелся по зданию со скоростью лесного пожара. Я чувствовала эти взгляды кожей, но старалась держать спину прямо.
В гинекологическом отделении меня встретила старшая медсестра, которую здесь все для краткости звали тётя Паша. Она поступила сюда на работу так давно, что, кажется, сроднилась с этим местом. Несмотря на свой возраст, а ей уже давно было под семьдесят, ни сама уходить не думала, ни отпускать ее никто не собирался. И не только потому, что за многие годы работы тетя Паша накопила огромный опыт, а еще и поскольку охотно делилась им с молодыми сестрами, а самое главное, оставалась человеком очень любознательным и регулярно повышала квалификацию, не отказываясь даже от поездок в другие города на обучение.
Она окинула меня цепким взглядом, поджала губы и выдала:
– Переодевайтесь, Эллина Родионовна. Всё своё – вон в тот шкаф или можете отдать мужу, потом привезёт. И вот еще что, – она пристально посмотрела мне в глаза. – Разумеется, вы у нас главный врач. Ну здесь, в отделении, все слушают Барченкову. И меня, – добавила скромно и весомо.
Не уговаривала, не угрожала тем более, просто дала информацию к размышлению. Я согласно кивнула головой. Все правильно. В тот момент, когда согласилась на операцию, из главного врача, превратилась в пациентку. И теперь мое дело, как говорится, телячье. Потому послушно сняла часы, обручальное кольцо, отдала Игорю сумку. Он стоял у поста, высокий, в штатском костюме, и старательно делал вид, что разглядывает информационный стенд. Я подошла к нему.
– Ну, я пошла.
Он посмотрел на меня с нежностью, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то, чего никогда раньше не видела – беззащитность. Но длилось это мгновение, и он снова стал тем самым Золотовым, которого знал весь военно-морской Балтийский флот.
– Я буду постоянно на связи, – сказал он, взяв мои руки. – Людмила Владимировна обещала сообщать каждый час.
– Буквально каждый? – усмехнулась я. – Она тебя утомит.
– Пусть утомляет, – Игорь наклонился и поцеловал меня в губы. Крепко, но бережно, как целуют самое хрупкое сокровище. – Я люблю тебя. Вас обоих, тебя и сына. Помни об этом.
– Я помню.
Тётя Паша деликатно кашлянула за спиной. Я разжала руки и, не оглядываясь, пошла за ней в палату. Если оглянусь – разревусь.
Палата была отдельной, с окнами в сквер. Бельё хрустело свежестью, на тумбочке стоял графин с водой и разлапистый симпатичный цветок в горшке. Мне он даже сначала показался искусственным, но стоило прикоснуться к его листикам, как поняла, нет, живой. Даже, кажется, собирается цвести. Мне подумалось, что это хороший знак. Я переоделась в казённую рубашку, легла на кровать и уставилась в потолок.
Главный анестезиолог – Миньковецкий – вошёл спокойный, собранный.
– Будем работать под регионарной анестезией, – сказал он деловым тоном. – Спинальная плюс лёгкая седация. Плюс токолитическая поддержка – начнём инфузию до начала вмешательства.
Я кивнула – стандартная схема, чтобы матка не ответила сокращениями. Дмитрий Валентинович обработал поле, аккуратно выполнил пункцию. Через несколько минут по ногам разлилось знакомое тепло, затем тяжесть. Нижняя половина тела стала чужой.
Меня перевезли в операционную.
Гайк Арутюнович уже стоял у стола, одетый в зелёную униформу, только глаза блестели над маской. Рядом с ним – Людмила Владимировна, тоже в хирургическом костюме, и две операционные сёстры, которых я знала по именам. Играла тихая, едва слышная музыка – кажется, Вивальди. Это была моя идея, введённая когда-то давно для создания более спокойной атмосферы. Сегодня она звучала для меня.
– Перекладываем, – скомандовала Барченкова.
Меня аккуратно переместили на операционный стол. Руки зафиксировали, но не жёстко, просто чтобы случайно не дёрнулась. Над лицом установили ширму, закрыв операционное поле. Но я попросила развернуть один из мониторов так, чтобы могла наблюдать за происходящим.
– Только с одним условием, – предупредила меня Людмила Владимировна. – Ты не будешь вмешиваться. Договорились?
– Да, разумеется, – ответила я.
– Эллина Родионовна, – голос Гайка Арутюновича звучал глухо из-под маски, – мы начинаем обработку. Если почувствуете дискомфорт, тошноту или головокружение – сразу говорите. Дмитрий Валентинович рядом.
– Я поняла, – ответила, удивляясь тому, как спокойно звучит мой голос.
Всё было предельно чётко, без лишних слов.
– Профилактика антибиотиком проведена, – сообщил анестезиолог.
– Токолиз идёт, матка спокойная, – добавила Барченкова, глядя на монитор.
После обработки живота и стерильного укрытия Гайк Арутюнович обозначил точку доступа под контролем ультразвука.
– Локализацию плаценты подтверждаем. Плод вне зоны введения. Работаем.
Под постоянным УЗ-контролем выполнили небольшой разрез кожи – несколько миллиметров. Через него аккуратно ввели троакар 3,5 мм, осторожно пройдя через миометрий и плодные оболочки.
– Вхожу в амниотическую полость. Давление стабильное.
На мониторе появилось изображение – мягкое, розоватое пространство. Плод находился в удобном положении, спиной к стенке матки. Перед началом манипуляций анестезиолог ввёл плоду через пуповинный сосуд микродозу обезболивающего а и миорелаксанта.
– Фетальная аналгезия и иммобилизация выполнены.
Движения ребёнка стали плавными, минимальными. Фетоскоп ввели через порт. Изображение увеличилось. Стал отчётливо виден дефект передней брюшной стенки – небольшой грыжевой мешок с петлёй кишечника внутри, покрытый оболочками.
– Признаков ишемии нет, – спокойно произнёс Гайк. – Петля жизнеспособна.
Через рабочий канал ввели микроинструменты. Движения были ювелирно точными. Сначала аккуратно мобилизовали оболочки грыжевого мешка. Затем, не создавая натяжения, постепенно репонировали кишечную петлю обратно в брюшную полость плода.
Я смотрела на экран, стараясь дышать ровно.
– Репозиция выполнена. Дефект малых размеров. Выполняем покрытие биорезорбируемой мембраной.
Вместо жёсткого импланта использовали тонкую биосовместимую плёнку, предназначенную для внутриутробных вмешательств. Её аккуратно уложили поверх дефекта, фиксируя микрошвами к краям апоневроза.
– Герметичность сохранена. Кровотечения нет.
После завершения основной части вмешательства через порт восполнили объём амниотической жидкости тёплым изотоническим раствором.
– Компенсация объёма выполнена. Оболочки интактны.
Инструменты извлекли медленно, контролируя место пункции. Миометрий сократился адекватно. Наружный разрез ушили одним косметическим швом.
– Время операции – один час сорок восемь минут.
– Пациентка стабильна, – подтвердил анестезиолог. – Матка спокойная.
Я только тогда позволила себе выдохнуть.
В палату меня привезли через несколько минут. Там сразу продолжили токолитическую терапию и антибиотикопрофилактику. Монитор КТГ фиксировал сердцебиение плода – ровное, 142 удара в минуту. Через час выполнили контрольное УЗИ. Живот плода выглядел ровным. Мембрана лежала на месте. Кровоток по пуповине не нарушен. Амниотическая жидкость в достаточном объёме.
– Самые рискованные – первые сутки, – сказала Барченкова. – Следим за признаками подтекания вод и тонусом матки. Но пока всё идеально. Если динамика сохранится, через три-четыре дня выпишем под строгий домашний режим. Постельный режим, токолитики, контроль раз в неделю.
Я кивнула. Теперь медицина сделала всё возможное. Остальное – время и природа. Теперь просто лежала, чувствуя тянущую тяжесть внизу живота – ожидаемую реакцию миометрия на вмешательство – и впервые за много недель не испытывала тревоги. Операция прошла технически безупречно. Теперь всё зависело от времени и от того, как поведёт себя матка.
Вскоре в палату вошёл Игорь.
– Элли!
Он подлетел к кровати, схватил мою руку, прижался губами к запястью, где бился пульс. Глаза его были влажными. Я никогда не видела, чтобы Игорь Золотов плакал, но сейчас он был близок к этому.
– Всё хорошо, – сказала тихо, гладя его по голове свободной рукой. – Всё позади. Доктор Сафарян – гений. Наш мальчик в порядке.
Меня переложили на кровать, подключили капельницу, поправили подушки. Игорь не отходил ни на шаг, держал за руку, словно боялся, что исчезну.
– Людмила Владимировна уже приходила, – сказал он хрипло. – Сказала, что операция прошла идеально. Что Гайк Арутюнович сработал отлично. Что малыш активный, сердце бьётся хорошо. Я ей поверил, но пока тебя не увидел…
– Я здесь, – сжала его пальцы. – Никуда не денусь.
Через десять минут пришла Барченкова. Немного уставшая, но довольная.
– Ну что, героиня? – встала рядом, потеснив Игоря, но он не возражал. – Как себя чувствуешь?
– Как будто внутри меня кто-то поработал микроинструментами, – усмехнулась я. – Но в целом терпимо. Что с малышом?
– С малышом порядок, – она положила передо мной распечатку УЗИ, сделанного сразу после операции. – Вот, смотри. Животик ровный, имплант на месте. Следующие сутки самые важные, но динамика положительная. Будем наблюдать, конечно, но, думаю, через неделю выпишем тебя домой долеживать.
Я смотрела на снимок, на размытое изображение своего сына, и чувствовала такую благодарность к этим людям, к этой женщине, которая когда-то принимала у меня Ольгу, а теперь спасла моего нерождённого ребёнка.
– Людмила Владимировна, – сказала я, – спасибо. Правда. Я… даже не знаю, как сказать.
– А ничего не говори, – она махнула рукой. – Ты бы для моих детей то же сделала. Или для любого другого пациента. Мы ж не просто коллеги, Элли. Мы – семья. Клиника – это большая семья. А в семье как? Друг за друга горой.
Она встала, поправила одеяло.
– Отдыхай. Завтра зайду, всё расскажу подробно. Игорь, – она строго посмотрела на него, – за ней глаз да глаз. Если что-то беспокоит – сразу зови дежурного врача. Я предупредила.
– Так точно, – ответил Игорь и даже чуть улыбнулся.
Когда Барченкова ушла, мы остались вдвоём. Ранний вечер опускался на город, за окном зажигались огни. Игорь пересел на край кровати, взял меня за руку.
– Я так волновался за тебя, – прошептал он мне в волосы. – Ты даже не представляешь. Сидеть в палате и ничего не делать – это хуже, чем любое сражение.
– Знаю, – ответила я. – Но ты справился. Мы справились.
– Мы, – повторил он. – Наша семья.
Я закрыла глаза и провалилась в сон – глубокий, без сновидений, впервые за долгое время. Игорь сидел рядом, держал мою ладонь и смотрел в окно, где зажигались звёзды, думая о том, что где-то там, в вышине, есть та самая путеводная, которая обязательно приведёт нас обратно домой.
***
Утром меня разбудил голос Людмилы Владимировны. Она стояла в дверях с планшетом и, кажется, уже успела сделать обход.
– Просыпайся, соня. Принесла тебе свежие снимки. И хорошие новости.
Игоря в палате не было, отправился на службу. Я приподнялась на подушках, чувствуя, что ноги уже почти слушаются, и приняла планшет. На новых снимках мой малыш выглядел ещё лучше. Грыжевой мешок исчез, животик был ровным, а на лице, насколько можно было разглядеть, застыло выражение полного спокойствия.
– Всё отлично, Элли, – Барченкова присела рядом. – Параметры в норме. Сердцебиение стабильное. Угрозы прерывания нет. Ты умница, что согласилась. Ещё три месяца, и он родится совершенно здоровым.
– Спасибо, – сказала я. Это слово стало главным за последние сутки.
– Не меня благодари. Гайк Арутюнович всю ночь здесь просидел, хотя я его отправила домой. Он мониторил показатели каждые два часа. Говорит, не мог уйти, пока не убедится, что всё окончательно хорошо. Ты ему скажи спасибо, когда увидишь.
– Обязательно.
В дверь постучали, и вошёл доктор Сафарян. Он был в свежей рубашке, но глаза выдавали усталость.
– Можно? – спросил он.
– Заходите, Гайк Арутюнович, – я улыбнулась ему. – Садитесь. Я как раз вас вспоминала.
Он сел на стул, который освободила Барченкова, и смущённо улыбнулся.
– Как вы себя чувствуете?
– Я – отлично. А вот вы, судя по виду, не спали всю ночь.
– Ну, – он пожал плечами, – такие операции не каждый день делаешь. Тем более главному врачу. Просто хотел убедиться, что динамика положительная.
– Коллега, – сказала я серьёзно, – вы спасли моего сына. Не знаю, как вас благодарить. Это не просто слова благодарности от начальника подчинённому. Это от матери. Понимаете?
Он опустил глаза, явно смущаясь ещё больше.
– Я делал свою работу, Эллина Родионовна. Ту, которую люблю.
– И делаете её блестяще, – я протянула руку, и он осторожно пожал её. – Я это запомню. И клиника запомнит. Вы – наша гордость.
Доктор поднял глаза, и в них блеснуло что-то тёплое, благодарное.
– Спасибо. Для меня это много значит.
Он встал, кивнул и вышел, оставив меня с Барченковой.
– Ну что, – Людмила Владимировна хлопнула себя по коленям, – я думала недельку тебя тут подержать, но нет, через три дня точно выпишем тебя. Будешь дома лежать, книжки читать. И никакой работы!
– Не обещаю, – улыбнулась я. – Клиникой же руководить надо.
Барченкова погрозила мне указательным пальцем.
– Смотри, не перетруждайся.
Когда она ушла, я снова взяла планшет со снимками и долго смотрела на них. Мой маленький боец. Сын моряка и врача. Он даже не родился, а уже прошёл через такое. И выдержал.