РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Время в тайге текло незаметно, как вода сквозь пальцы.
Казалось, только вчера Серафима провожала глазами последний снег, слушала первую капель, а уже сегодня лес полыхал золотом и багрянцем, и холодный ветер сбивал с деревьев последние листья, устилая ими тропы и поляны.
Два года пролетело — оглянуться не успела.
Она стояла на крыльце, вглядываясь в утреннюю мглу.
Осень в этом году выдалась сухая, ясная, с крепкими утренниками, когда трава хрустит под ногами, как стеклянная, а воздух такой прозрачный, что, кажется, видно до самого горизонта.
Тайга стояла притихшая, настороженная, будто ждала чего-то. Птицы уже улетели, только где-то далеко перекликались сойки, да изредка стучал дятел, нарушая торжественную тишину.
Серафиме шел семнадцатый год.
Из тоненькой, остренькой девчушки она превратилась в статью, ладную девушку.
Высокая, гибкая, с крепкими, налитыми силой руками, она двигалась плавно и бесшумно, как лесная рысь.
Лицо ее, обветренное и загорелое, светилось спокойной уверенностью. Глаза — все те же серые, ясные — смотрели на мир прямо и открыто, но в глубине их таилось что-то древнее, мудрое, не по годам.
Коса, тяжелая, русая, уложена вокруг головы венцом — так удобнее, не цепляется за ветки.
Одежда — домотканая, но ладная, сшитая по себе: суконная юбка, грубая рубаха, поверх — короткий полушубок из выделанных ею самой шкур.
На ногах — унты из оленьей кожи, легкие и теплые.
Два года изменили многое.
Егор оправился от болезни, но здоровье его уже было не то. Старый, изношенный организм давал сбои: то сердце прихватит, то спина заноет, то кашель вернется с первыми холодами.
Он все реже ходил на охоту, все чаще оставался в избе, чинил снасти, правил инструмент.
Марфа, которая так и осталась жить с ними, стала ему верной помощницей и опорой.
Вдвоем они уходили теперь на прииски — мыть золото.
Недалеко, верст за пять от избушки, Егор нашел местечко, где попадались крупинки. Небогатое, но на жизнь хватало.
Уходили с рассветом, возвращались затемно, усталые, но довольные. Иногда приносили щепотку золотого песка, иногда — пустые лотки.
Но не унывали.
Серафима оставалась одна. Часто. Подолгу.
Она привыкла.
Более того — она полюбила это одиночество.
Когда Егор с Марфой уходили на промысел, избушка погружалась в тишину, и Серафима становилась полновластной хозяйкой всего — и дома, и леса, и своей жизни.
Она вставала затемно, топила печь, убиралась, а потом брала ружье и уходила в тайгу.
Охота стала ее страстью и ее ремеслом.
Стреляла она метко — лучше Егора, лучше любого мужика, каких она помнила по деревне.
Глаз у нее был зоркий, рука твердая, чутье — звериное.
Она могла выследить сохатого по едва заметным следам, могла подкрасться к токующему глухарю так, что он не успевал вспорхнуть, могла бить белку в глаз, чтобы не портить шкурку.
Лес знала, как свой дом.
Каждую тропу, каждый овраг, каждое дерево. Знала, где лось ложится на лежку, где кабан роет землю, где лиса вывела лисят.
Тайга приняла ее, признала своей.
Иногда, возвращаясь с добычей, она садилась на крыльцо и смотрела на закат.
Солнце уходило за хребет, окрашивая небо в багровые тона, и в эти минуты она чувствовала такую полноту жизни, такое счастье, что перехватывало дыхание.
Ничего не надо было больше.
Ни людей, ни городов, ни той, другой жизни, о которой иногда рассказывала Марфа.
Здесь, в тайге, было все.
Но люди... Людей она боялась.
Этот страх пришел не сразу, а вырос постепенно, как дерево из маленького семечка.
Сначала — рассказы Егора о лихих людях на приисках, о старателях, которые убивают за щепотку золота. Потом — встреча с заезжим купцом, когда они с Егором ездили в деревню года три назад.
Тот смотрел на нее маслеными глазами, лез с расспросами, пытался потрогать за руку.
Егор тогда едва сдержался, чтобы не врезать ему.
А Серафима запомнила этот взгляд — скользкий, липкий, от которого хотелось вымыться.
А потом был случай, о котором она никому не рассказывала. Даже Егору. Даже Марфе.
Год назад, осенью, когда она одна ходила на охоту, встретила в лесу двоих.
Мужики, не местные, судя по одежде — то ли беглые каторжные, то ли старатели, сбившиеся с пути.
Они вышли на нее внезапно, из-за поворота тропы.
Серафима замерла, ружье было за спиной, не успеть.
Они увидели девушку, переглянулись, и в глазах их зажглось то самое, липкое, страшное.
— Гляди, какая краля, — сказал один, щербатый, с кривой ухмылкой. — Одна в лесу. Не боишься, красавица?
Серафима не ответила.
Она медленно, не делая резких движений, сняла с плеча ружье. Мужики засмеялись.
— Ой, не смеши, девка. Стрелять-то умеешь?
Она умела.
И они это поняли, когда ружье оказалось у нее в руках, и ствол смотрел прямо в грудь щербатому. Взгляд ее, спокойный, холодный, как вода в горном ручье, сказал им больше любых слов.
Они попятились, потом повернулись и ушли, бормоча проклятия.
А она стояла и смотрела им вслед, пока не скрылись за деревьями. Только тогда опустила ружье, и тут же ноги подкосились, и ее вырвало в кусты от страха и отвращения.
С тех пор она всегда носила ружье наготове.
И людей обходила стороной, если замечала следы.
Лучше зверь. Зверь — он честный. Он не нападет без причины, не будет смотреть так, как те двое.
А люди... С людьми надо быть настороже всегда.
В избушке, на полке, рядом с иконами, лежали теперь две книги. Библия, старая, потрепанная, с выцветшими страницами.
Марфа привезла ее из деревни в первый же год, когда осталась жить у них.
— Ты, девонька, грамоте не обучена, — сказала она тогда. — А надо. Человек без грамоты — что зверь лесной. Давай учить.
И учила. По вечерам, при свете лучины, они сидели рядом, и Марфа водила пальцем по строчкам, называла буквы, складывала слоги. Серафима схватывала на лету — память у нее была цепкая, звериная. Через месяц она уже читала по слогам, через три — бегло. Егор слушал, кивал довольно.
— Молодец, Фимка. Теперь ты совсем человек.
Читали они Библию.
Марфа говорила: это самая главная книга, в ней вся мудрость.
Серафима читала и перечитывала, вникая в слова, порой непонятные, но от этого еще более загадочные. Ей нравилась история об Адаме и Еве, о том, как они жили в раю, а потом согрешили и были изгнаны. «Как мы, — думала она. — Только наш рай — тайга, и мы из нее никуда не уйдем».
Нравились псалмы — певучие, печальные, торжественные. Особенно тот, про пастыря и долину смертной тени.
— «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной», — шептала она, входя в темный лес. И становилось спокойно.
Сегодня Егор и Марфа ушли на прииски с утра.
Обещали вернуться к вечеру, но Серафима знала: задержатся.
Часто так бывало — найдут жилку, начнут мыть, и время летит незаметно. Она не ждала их раньше завтрашнего полудня.
Надо было идти на охоту.
Мясо кончалось, оставалось только вяленое, да и того немного. Серафима проверила ружье, патроны, взяла нож, небольшой топорик, мешок для добычи. Заперла избу — на всякий случай, хотя кого тут бояться, кроме своих, — и ушла в лес.
Утро разгоралось медленно.
Солнце поднялось выше, пробило туман, и лес заискрился, засверкал миллионами капель.
Паутина, натянутая между ветками, горела серебром.
Воздух, чистый и холодный, пьянил, как молодое вино.
Серафима шла легко, бесшумно, ступая на носки, обходя сухие ветки, чтобы не хрустнуть.
Лес жил своей жизнью, и она была частью этой жизни.
Она вышла на старую делянку, заросшую молодым осинником. Здесь часто кормились лоси. С
леды были — свежие, ночные.
Она присела, осмотрела их, прикинула: крупный лось , ушел в сторону болота. Можно попробовать обойти, перехватить на лежке.
Она двинулась дальше, держась подветренной стороны.
Час шел, другой.
Тайга менялась на глазах: осинник сменился густым ельником, потом вышли к моховому болоту, где чавкало под ногами и пахло гнильцой.
Здесь следы запутались, раздвоились. Серафима остановилась, прислушалась. Тишина. Только где-то далеко каркнула ворона.
И вдруг — треск. Совсем рядом, за кустами.
Она замерла, вскинула ружье. Из кустов вышел лось.
Огромный, темный, с ветвистыми рогами, которые он закинул на спину.
Он стоял и смотрел на нее, не двигаясь. Метров двадцать, не больше.
Верный выстрел.
Серафима смотрела на него, и что-то остановило ее.
Красивый был зверь. Сильный, гордый, настоящий хозяин этих мест. Он смотрел на нее без страха, скорее с любопытством. Кто ты? Зачем пришла?
Она медленно опустила ружье.
— Иди, — сказала она тихо. — Не трону.
Лось постоял еще мгновение, потом развернулся и неторопливо ушел в чащу, ломая кусты.
Серафима смотрела ему вслед и чувствовала странное облегчение. Не захотела убивать. Сегодня не захотела. Значит, не надо.
Она пошла дальше, в обход болота, и через час наткнулась на выводок кабанов.
Свинья с поросятами рылась в земле под старыми дубами, искала желуди.
Вот это — другое дело. Мясо будет, и шкура пригодится.
Она прицелилась, выждала, когда свинья подставит бок, и выстрелила. Зверь рухнул как подкошенный, поросята с визгом разбежались.
Она подошла, перерезала горло, чтобы обескровить, и принялась свежевать.
Работа спорилась — руки знали дело. Через час туша была разделана, лучшие куски уложены в мешок, шкура свернута.
Серафима присела отдохнуть, вытерла пот со лба.
Солнце стояло высоко, припекало почти по-летнему. Осень брала свое, но день выдался на славу.
Она посмотрела на небо, на облака, плывущие высоко-высоко, и улыбнулась. Хорошо жить. Трудно, но хорошо. И никого не надо.
К вечеру она вернулась в избушку. Егор с Марфой еще не приходили. Она разожгла печь, подвесила мясо коптиться, шкуру натянула на правилку.
Потом села у окна, взяла Библию, раскрыла наугад.
Попалось Евангелие от Матфея, Нагорная проповедь.
— «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю...»
Она читала вслух, негромко, и слова эти отзывались в душе чем-то знакомым, родным. Кроткие наследуют землю. А она? Она кроткая? Нет, наверное. Она сильная. Но земля уже ее. Тайга — ее. Значит, и для сильных есть место? Или это не про то?
За окнами стемнело.
Она зажгла лучину, поужинала вяленым мясом, запила водой.
Пора было ложиться, но спать не хотелось. Сидела, смотрела на огонь, думала.
Вспомнила вдруг отца.
Как он сидел у костра, такой же усталый, и молчал.
Как она прижималась к нему, маленькая, и боялась, что он уйдет и не вернется. Он ушел. Вернулся — и ушел навсегда. Остался под березками, навсегда.
А мамка? Ее лицо почти стерлось из памяти. Осталось только чувство — тепло, мягкость, запах хлеба. И голос, поющий колыбельную. Какую? Не вспомнить. Только мотив, смутный, далекий.
Слезы покатились сами собой, но она не вытирала их. Пусть. Никто не видит. Можно поплакать. Иногда надо.
Она плакала тихо, беззвучно, глядя на огонь. А потом встала, подошла к иконе, что висела в углу, и перекрестилась, как учила Марфа.
— Господи, — прошептала она. — Спаси и сохрани Егора и Марфу. Дай им здоровья. И мамку с тятькой там, у Тебя, упокой. И меня... меня не оставь. Я одна, но я не одна. Ты со мной. И тайга со мной.
Легла спать и уснула сразу, крепко, без снов.
Утром разбудил стук в дверь. Она вскочила, схватила ружье, прислушалась.
Стук повторился — условный, их, егоровский: три раза, пауза, еще два.
Она открыла.
На пороге стояли Егор и Марфа — усталые, но веселые. Егор держал в руке мешочек, потряхивал им.
— Гляди, Фимка, — сказал он. — Золотишко. Немного, но есть. На зиму хватит.
Марфа прошла в избу, ахнула, увидев мясо.
— Ого! Да ты, девонька, без нас не пропадешь. Кабан! Целый кабан!
— Полкабана, — поправила Серафима, улыбаясь. — Остальное в коптильне.
Егор сел на лавку, разулся, довольно крякнул.
— Хорошо у тебя тут. Тепло, чисто, пахнет вкусно. Хозяйка ты, Фимка, настоящая хозяйка.
Она села рядом, и вдруг ее прорвало. Сама не ожидала.
— Егор, я людей боюсь, — сказала она тихо. — Больше, чем зверей. Зверь — он понятный. А люди... я их боюсь.
Егор посмотрел на нее долгим взглядом, потом вздохнул.
— Бойся, Фимка. Правильно бойся. Люди — они хуже зверя.
Зверь убьет, если голодный или если ты ему угрожаешь. А человек — просто так, из-за корысти, из-за злости, из-за скуки. Я много повидал. Ты права.
— Я одна не боюсь, — продолжала она. — В тайге одна — хорошо. А с людьми... лучше без них.
Марфа подошла, обняла ее за плечи.
— Не думай об этом, девонька. Живи, как живется. А люди... они не все плохие.
Мы вот с Егором — люди. И ты человек. И другие есть, хорошие. Просто редко они встречаются.
— Редко, — согласилась Серафима. — Я таких и не встречала почти. Кроме вас.
Они сидели втроем у печи, и тепло разливалось по избе, и было хорошо, спокойно, по-домашнему. А за окнами тайга шумела, укрываясь ночным покрывалом, и звезды зажигались одна за другой, глядя на маленькую избушку, затерянную в бескрайнем лесном море.
Утром Серафима встала рано. Егор с Марфой еще спали, утомленные дорогой. Она тихонько оделась, взяла ружье и вышла.
Утро было свежее, росистое.
Солнце только-только показалось из-за хребта, окрашивая верхушки кедров в розовый цвет.
Туман стлался по низинам, молочный, густой, и в этом тумане тайга казалась сказочной, нереальной.
Серафима пошла к ручью.
Надо было набрать воды. Шла и думала о том, что сказала вчера Егору. Боюсь людей. Это правда.
Но не весь же век бояться.
Когда-нибудь, может, и встретится человек, которого не надо бояться. Кроме Егора и Марфы. Может, и встретится.
А пока — тайга. Ее дом, ее защита, ее жизнь.
Она набрала воды, постояла, глядя, как солнце поднимается выше, разгоняя туман.
Потом улыбнулась новому дню и пошла назад, в избу, к своим.
****
Осень в том году задержалась надолго.
Стоял уже октябрь, а снег все не выпадал, и тайга стояла голая, прозрачная, насквозь просвеченная низким, холодным солнцем.
Листья облетели давно, и теперь лес чернел голыми ветками, только кое-где желтели запоздалые осины да краснели гроздья рябины, привлекая птиц и зверье.
Воздух стоял сухой, звонкий, и каждый звук разносился далеко-далеко, до самого хребта.
Серафима сидела на крыльце и чистила ружье.
Дело привычное, разобрать, протереть ветошью, смазать, собрать, проверить затвор.
Ружье было старое, отцовское, но ухоженное, стреляло исправно.
Она обращалась с ним бережно, как с живым существом.
Знала каждую царапинку, каждый потайной изъян.
Егор и Марфа уехали в деревню три дня назад.
Собирались за припасами, за солью, за крупой, да заодно проведать Марфиных родственников.
Обещали вернуться через неделю. Серафима осталась одна. В который уже раз. Она привыкла.
За эти два года она так освоилась с одиночеством, что почти не замечала его.
Дни текли размеренно, наполненные работой: дрова, вода, охота, готовка, уборка, выделка шкур, починка одежды.
Вечерами — чтение. Библию она прочла от корки до корки уже трижды, и теперь перечитывала особо любимые места.
Евангелие от Иоанна, Псалтирь, Екклесиаст. «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать...» Это она понимала хорошо.
Сегодняшний день ничем не отличался от других.
Закончив с ружьем, она убрала его на место, проверила силки, поставленные вчера в осиннике.
В одном запутался заяц — уже закоченел, пришлось обдирать прямо там, чтобы не тащить лишнюю тяжесть.
Шкурку свернула, мясо положила в мешок. Домой вернулась к обеду, сварила похлебку, поела.
Потом села за шитье — дошивала Егору новую рубаху, из холста, что наменяли еще летом.
За окном смеркалось.
Она зажгла лучину, пристроилась у окна, чтобы свет падал на шитье. Тишина стояла такая, что звон в ушах. И вдруг — звук. Чужой, нездешний, резкий.
Серафима замерла, прислушиваясь. Звук повторился. Голоса. Людские голоса. Где-то недалеко, на тропе, что вела к избе.
Она мгновенно погасила лучину, метнулась к ружью, прижалась к стене у окна.
Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя дышать ровно. Выглянула в щель между занавеской и стеной.
Сумерки уже сгустились, но было еще достаточно светло, чтобы разглядеть.
По тропе шли трое. Мужики, незнакомые, с виду битые, оборванные.
За плечами — котомки, у одного ружье, у другого топор за поясом, третий с ножом.
Шли уверенно, прямо к избе.
Чужие.
Серафима похолодела.
Лесные тропы знали только свои. Егор, Марфа, она сама.
Да еще старатели, что мыли золото на приисках, но те ходили другой стороной, дальше к северу.
Эти — откуда? Беглые?
Каторжные? Лихие люди?
Они подошли к избе, остановились. Оглядели крыльцо, заглянули в загон, где теперь пустовало место Зорьки.
Один, тот, что с ружьем, что-то сказал, остальные засмеялись. Голоса грубые, хриплые.
— Эй, хозяева! — крикнул тот, что с ружьем. — Есть кто?
Серафима молчала, вжавшись в стену. Ружье держала наготове.
— Глухо, — сказал другой. — Никого. Или спят.
— А дым из трубы был, — возразил третий. — Я видел, когда подходили. Топят. Значит, кто-то есть.
— А может, ушли, а печь еще теплая? — усомнился первый.
— Да какая разница! — рявкнул тот, что с топором.
— Зайдем — увидим.
Они загрохотали по ступеням, забарабанили в дверь.
— Открывай! — заорали. — Не бойсь, свои!
Серафима стояла как каменная. Молитва сама собой шевелилась на губах: «Господи, спаси и сохрани...» Руки не дрожали.
Странно — она боялась, но руки были тверды.
Дверь затрещала под ударами. Засов держал крепко, Егор делал на совесть, но надолго ли?
— Ломай к черту! — крикнул кто-то.
Удар, еще удар.
Доски затрещали.
Серафима поняла — медлить нельзя. Она шагнула к двери, отодвинула засов, распахнула.
Встала на пороге, вскинув ружье.
Трое отшатнулись.
В полутьме они увидели девушку — высокую, тонкую, с ружьем в руках, направленным прямо на них
. Глаза ее горели холодным огнем.
— Назад, — сказала она негромко, но так, что голос прозвучал как выстрел. — Убью.
Мужики опешили.
Такого они не ждали.
Девка, одна, в глухой тайге, встречает их с ружьем. Это было не по правилам.
— Ты чья, красавица? — спросил тот, что с ружьем, пытаясь улыбнуться. — Одна, что ли? Не бойся, мы добрые. Пусти переночевать, утром уйдем.
— Назад, — повторила Серафима. — Считаю до трех. Раз.
— Слышь, ты, дура, — вмешался тот, что с топором.
— Опусти ружье, пока цела.
Мы тебя не тронем, нам только переночевать.
— Два.
— Да что ты с ней разговариваешь! — рявкнул третий и шагнул вперед.
Серафима выстрелила.
Не в него — в землю, у самых его ног. Пуля взрыла дерн, взметнула комья земли.
Мужик отскочил, выругался матом.
— Следующий — в голову, — пообещала Серафима, передергивая затвор. Второй патрон был в стволе. — Уходите. По-хорошему.
Они стояли, переглядывались.
В глазах их зажглась злоба, но и страх тоже. Девка была явно не промах, стреляла метко, ружье держала уверенно.
И глаза... Такие глаза бывают только у зверей, загнанных в угол, — готовых убивать.
— Ладно, — сказал первый, тот, что поумнее. — Уйдем. Только ты запомни, девка. Мы тут недалеко.
В лесу ночуем. А утром... утром посмотрим.
Они попятились, спустились с крыльца, ушли в темноту. Долго еще слышался треск веток, голоса, потом стихло.
Серафима стояла на пороге, не опуская ружья, пока не стихло все. Потом вошла в избу, заперла дверь, задвинула засов.
Руки наконец затряслись, и она опустилась на пол, прижимая к себе ружье, и долго сидела так, глядя в темноту.
Они не ушли. Она знала.
Они были голодные, злые, и изба с теплом, с едой, с одинокой девкой — слишком лакомый кусок, чтобы просто так отказаться.
Они вернутся. Ночью или утром. Вернутся.
Надо было что-то делать. Бежать? Куда? В тайгу, ночью, без огня, когда они, может, караулят у тропы? Оставаться? Дверь выдержит, но окно... окно они выбьют.
А патронов у нее много, но надолго ли?
Она заставила себя встать, подошла к окну, завесила его поплотнее, чтобы свет не пробивался.
Зажгла лучину — самую маленькую, чтобы не видно было снаружи.
Села у стола, положив ружье рядом.
Мысли метались, но постепенно успокаивались. Она знала этот лес. Каждую тропу, каждый овраг, каждую яму.
Она могла уйти незаметно, если бы знала, где они.
Но они могли быть где угодно.
Она вспомнила отца. Что бы он сделал? Он бы не стал ждать.
Он бы вышел сам, пошел по следу, убил бы их, как зверей. Но она не отец. Она девушка. И одна.
Вспомнила Егора. Его слова: «Люди хуже зверей. Бойся их, но не показывай страха». Она не показала. Но страх был. И это правильно. Страх помогает выжить.
Она просидела так до полуночи, вслушиваясь в каждый шорох. Несколько раз казалось — шаги, голоса, но нет, тихо. Может, ушли? Может, испугались?
Вдруг — стук в дверь. Негромкий, но отчетливый. Она вскочила, вскинула ружье.
— Кто?
— Открывай, девка, — раздался знакомый голос. Тот, первый, с ружьем. — По-хорошему открывай. Мы уйдем, только пожрать дай. Замерзли, оголодали. По-человечески просим.
— Уходите, — ответила Серафима. — Не открою.
— Дура, — вздохнули за дверью. — Ну, смотри.
И вдруг — удар в дверь.
Тяжелый, гулкий. Еще удар.
Еще. Дверь затрещала, засов жалобно заскрипел.
Они ломали дверь, не таясь, понимая, что она одна, что никто не придет на помощь.
Серафима отошла в угол, прижалась спиной к стене.
Ружье наготове. Она выстрелит, когда дверь упадет. В первого. Потом перезарядит — успеет ли? Второго? Третьего?
Дверь трещала, но держалась.
Еще удар — и засов вылетел, дверь распахнулась.
На пороге стояли трое, подсвеченные сзади луной. Страшные, злые, готовые на все.
Серафима выстрелила.
Первый, тот, что с ружьем, схватился за грудь и рухнул, не издав ни звука. Она передернула затвор, прицелилась во второго.
Но тот уже прыгнул, выбивая ружье. Выстрел ушел в потолок.
Ружье отлетело в сторону. Она закричала, вцепилась ногтями в лицо нападавшему, он взвыл, отшатнулся, но тут подскочил третий, с ножом.
Серафима метнулась в сторону, налетела на стол, упала
. Нож просвистел над головой.
Она вскочила, схватила табурет, выставила перед собой.
— Ах ты сука! — заорал тот, что с ножом. — Я тебя...
Он бросился, и тут грохнул выстрел. Снаружи.
Второй, из темноты. Мужик с ножом дернулся, выронил нож, осел на пол. Второй, тот, что с расцарапанным лицом, обернулся к двери, и тут же еще один выстрел — он упал рядом.
На пороге стоял Егор.
С ружьем в руках, страшный, с искаженным лицом. За ним — Марфа, с топором, бледная как смерть.
— Фимка! — закричал Егор, бросаясь к ней. — Жива? Жива?!
Она кивнула, не в силах говорить. Трясло так, что зуб на зуб не попадал. Марфа подхватила ее, прижала к себе, запричитала:
— Господи, Господи... Чуть не убили... Чуть не убили девку... Успели, успели...
Егор обошел избу, оглядел тела. Трое. Двое мертвые, один — тот, первый, с ружьем — еще дышал, хрипел, пузыри кровавые на губах. Егор наклонился, посмотрел в лицо.
— Кто такие? — спросил глухо.
— Ка... каторжные... — прохрипел тот. — Беглые... С поселка... Трое нас... Думали, изба пустая... А тут девка... с ружьем... Не ждали...
— Золото искали? — спросил Егор.
— Жрать хотели... И бабу... Давно бабы не видали... — Он захрипел, выгнулся и затих.
Егор выпрямился, перекрестился.
— Прости, Господи, грешников. Сами напросились.
Марфа уложила Серафиму на нары, укрыла тулупом, поила водой. Серафима пила, стуча зубами о край кружки, и никак не могла согреться.
— Как вы? — спросила она наконец. — Вы же в деревне должны быть...
— Повезло, — сказал Егор, садясь рядом. — Верст за пять от избы встретили охотников.
Те сказали — трое мужиков по тайге шляются, беглые, может, к вам нагрянут. Мы лошадей гнали без передыху. Двое суток не спали. Чуяло сердце — беда.
— Успели, — повторила Марфа. — Слава тебе Господи, успели.
Серафима закрыла глаза. Перед глазами стояли лица — те трое, злые, страшные, с ножами. И Егор в дверях. И выстрелы.
— Я убила, — сказала она тихо. — Я в него выстрелила. В первого. Он упал.
— Ты защищалась, — твердо сказал Егор. — Иначе они бы тебя... сама знаешь. Не кори себя. Они не люди были. Звери.
— Звери, — эхом отозвалась Серафима. — Звери хуже зверей.
Марфа заплакала, уткнувшись лицом в фартук. Егор вздохнул тяжело, пошел во двор — убирать тела. Вдвоем с Марфой они стащили их подальше в лес, завалили валежником. Весной зверье растащит, и следа не останется.
Серафима лежала, глядя в потолок. Привычный мир рухнул. Тайга, которая была домом, защитой, оказалась проницаема для зла.
Зло пришло сюда, в ее дом, и чуть не убило ее. И она убила.
Впервые в жизни убила человека. И не чувствовала ничего, кроме холодной пустоты внутри.
Утром она встала, оделась, вышла на крыльцо. Солнце вставало над тайгой, золотило верхушки кедров. Морозец пощипывал щеки. Все было как всегда. И ничего не было как прежде.
Егор вышел следом, встал рядом.
— Фимка, — сказал он тихо. — Ты не думай. Ты спаслась. Ты молодец. Я горжусь тобой.
— Я убила, Егор, — ответила она, не оборачиваясь. — Человека убила.
— Не человека, — возразил он. — Зверя. Зверя в человечьем обличье. Таких не жалко.
— А Богу? — спросила она. — Богу их жалко?
Егор долго молчал, потом ответил:
— Не знаю, Фимка. Не знаю. Может, и жалко. Но Он рассудит. А ты живи. Ты живая. Это главное.
Она кивнула, но легче не стало.
В тот день они втроем заколотили дверь, укрепили окна ставнями, навесили новый, крепкий засов.
Егор пообещал весной срубить новую избу, подальше от тропы, в глухом месте, куда случайный человек не забредет.
А вечером Серафима взяла Библию, открыла на псалме, который любила больше всего, и прочла вслух, при свете лучины:
— «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится. Говорит Господу: прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю. Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы. Перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен...»
Она закрыла книгу, посмотрела на Егора и Марфу.
— Я не боюсь больше, — сказала она. — Я знаю теперь, что могу защитить себя. И вас. И этот дом. Пусть только придут.
Но в глубине души она знала: страх остался. И хорошо. Страх помогает выжить. Главное, чтобы он не парализовал, а заставлял быть настороже. Всегда.
Осень догорала за окнами, облетали последние листья, тайга готовилась к зиме. А в избе, за крепкими стенами, горел огонь, и три человека сидели у печи, глядя на пламя. Они молчали. Каждый думал о своем. Но вместе им было не страшно.
. Продолжение следует.
Глава 5