РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Зима в тот год запаздывала.
Ноябрь перевалил за половину, а снег все не ложился — только по утрам землю схватывало крепким морозцем, и лужи хрустели под ногами, как тонкое стекло.
Тайга стояла голая, прозрачная, насквозь просвеченная низким солнцем.
Листья давно облетели, и теперь лес чернел голыми ветками, только кое-где краснели гроздья рябины, привлекая запоздалых дроздов. Воздух был сухой, звонкий, и каждый звук разносился далеко-далеко — стук топора, крик сойки, далекий лай собаки.
Серафима стояла на крыльце и смотрела, как Егор запрягает Звездочку — молодую рыжую лошадь с белой звездочкой во лбу, купленную взамен старой Зорьки. Дыхание паром вырывалось изо рта, щипало ноздри.
На душе было смутно и тревожно.
Сегодня она ехала одна.
Егор и Марфа оставались в избе — у Марфы прихватило спину, не подняться, а Егор не хотел оставлять ее одну.
Да и дела у них были свои — дрова на зиму готовить, мясо солить. Серафима ехала в другое село.
Верст за сорок отсюда, за лесами, за болотами, за двумя речками.
Там, на погосте, в земле лежала ее мать.
Она не была там семь лет.
Семь долгих лет, как они с отцом уехали в тайгу, и мать осталась одна на кладбище, без дочери, без мужа. Отец теперь тоже лежал под березками, рядом с избой.
А мать — далеко, в чужом селе, где Серафима родилась и где прошло ее раннее детство.
Надо было ехать. Поклониться. Поплакать. Попросить прощения.
— Держи узелок, — Марфа вышла на крыльцо, кряхтя, сунула ей сверток. — Там пирожки, сальца кусок, брусники сушеной.
Хозяйке, у которой остановишься, отдашь.
Я тетку Дарью помню, она добрая, пустит.
— Спасибо, — кивнула Серафима, пряча узелок в мешок.
— И вот это, — Марфа протянула холщовый мешочек поменьше.
— На могилку матери. Я сама собрала. Травы сухие, ладанку, свечечку. Поставь, помяни.
Серафима взяла мешочек, прижала к груди.
Глаза защипало, но она сдержала слезы. Не время.
— Езжай с Богом, — сказал Егор, подходя.
— Звездочка дорогу знает, она там с нами два раза была. К вечеру будешь на месте. Переночуешь, завтра на могилу сходишь, послезавтра — назад. Мы тут без тебя не пропадем.
Она обняла его, потом Марфу, забралась в телегу. Звездочка тронулась, пошла рысцой по знакомой тропе.
Серафима обернулась — избушка, три березы, две фигуры на крыльце. Родные.
Самые родные на свете.
И уезжать от них было тяжело.
Дорога петляла лесом, потом выбралась на проселок.
Тайга кончилась, потянулись поля, пустые, унылые, с черными полосами пахоты.
Изредка попадались деревеньки — пара изб, покосившиеся овины, тощие собаки, брешущие вслед. Серафима не останавливалась, только правила Звездочку, которая и впрямь знала дорогу.
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и тени стали длинными, показалось село. Большое, богатое, с каменной церковью в центре, с добротными избами под тесовыми крышами. Село называлось Никольское — по церкви Николы Угодника.
Здесь Серафима родилась.
Здесь прошли ее первые шесть лет. Здесь умерла мать.
Сердце заколотилось часто-часто. Она въезжала в село, и каждое место отзывалось болью — вот здесь стоял их дом, вот здесь они с матерью ходили к колодцу, вот здесь играли с ребятишками. Все изменилось.
Дома, наверное, уже нет, или чужие живут.
Мать одна на кладбище.
Она отыскала избу тетки Дарьи — на окраине, у самого леса, как говорила Марфа. Постучала. Вышла старуха, подслеповато прищурилась, вглядываясь.
— Ты чья будешь, девка?
— Я Серафима, Анисьина дочка, — сказала она, и голос дрогнул. — Марфа меня послала, приемная мать. Пустите переночевать?
Старуха всплеснула руками:
— Господи, Аниськина дочка! Да как же ты выросла-то! Заходи, заходи, родная. Семь лет, поди, не была?
— Семь, — кивнула Серафима, переступая порог.
В избе было тепло, пахло травами и печеным хлебом.
Тетка Дарья суетилась, ставила самовар, доставала угощение. Расспрашивала, как живешь, где, с кем.
Серафима отвечала коротко, не вдаваясь в подробности.
Слишком много всего было, не расскажешь за вечер.
— Завтра на могилу пойдешь? — спросила Дарья. — Я провожу, если хочешь. Место знаю. Мы за ней ухаживаем, с соседками.
Крест новый поставили два года назад, старый совсем сгнил.
— Спасибо вам, — прошептала Серафима. — Спасибо, что не забыли.
— Как забыть? — вздохнула старуха. — Анисья добрая была, царствие ей небесное. Всех жалела, всем помогала. Таких людей помнят.
Ночью Серафима почти не спала. Лежала на лавке, смотрела в темноту, слушала, как тикают ходики, как вздыхает во сне тетка Дарья. Мысли крутились вокруг завтрашнего дня. Мать.
Могила. Что она скажет ей? Как объяснит, почему не приходила семь лет?
Утром встала чуть свет.
Оделась тщательно — чистое платье, теплый полушубок, на голову новый платок.
Взяла узелок с гостинцами для матери — сухие травы, ладанку, свечечку.
И пошла за теткой Дарьей на кладбище.
Кладбище было за селом, на пригорке, у старой березы.
Обнесено невысокой оградой, кресты — деревянные и каменные, старые и новые.
Тетка Дарья привела ее к дальнему углу, где под старой рябиной темнел холмик.
— Вот тут, — сказала она и отошла в сторону, чтобы не мешать.
Серафима опустилась на колени.
На могиле лежали прошлогодние листья, трава пожухла, но крест был новый, крепкий, с табличкой: «Анисья Селищева. Упокой, Господи, душу рабы Твоея».
И тут ее прорвало.
— Мама... Мамочка... — зашептала она, и слезы хлынули градом. — Прости меня... Прости, что не приходила... Я не могла... Я маленькая была...
А потом тятька умер, и я одна осталась...
Я не забыла тебя, мама... Я каждый день помнила... Каждую ночь...
Она говорила и говорила, захлебываясь слезами, выкладывая матери все, что накопилось за эти годы.
Про тайгу, про Егора, про Зорьку, про страшных людей, про свое одиночество.
Про то, как выживала, как училась стрелять, как охотилась, как читала Библию.
Говорила, будто мать сидела рядом и слушала.
— Я выросла, мама.
Я большая уже. Я все умею.
Ты бы мной гордилась. Я только людей боюсь. Очень боюсь.
После того случая... Там трое пришли, убить хотели... Я стреляла, мама. В человека стреляла. Убила. Он упал, а я стояла и смотрела. И ничего не чувствовала. А потом боялась. До сих пор боюсь. Как мне жить с этим, мама?
Она замолчала, уткнувшись лицом в холодную землю.
Плечи ее вздрагивали от рыданий. Тишина стояла такая, что слышно было, как падают с рябины красные ягоды.
И вдруг — шаги.
Кто-то подошел сзади, остановился. Серафима вздрогнула, резко обернулась, готовая к любой опасности.
За ее спиной стоял парень.
Молодой, лет восемнадцати, высокий, плечистый, в простой крестьянской одежде — рубаха навыпуск, порты, сапоги.
Лицо открытое, доброе, русые волосы выбиваются из-под картуза. Глаза — серые, ясные, смотрят на нее смущенно и встревоженно.
— Простите, — сказал он тихо. — Я не хотел пугать.
Я тут рядом, у матери с отцом на могиле был.
Услышал — плачет кто-то. Думал, может, помощь нужна.
Подошел, а вы... Извините, я не хотел мешать.
Я уйду сейчас.
Он уже повернулся, чтобы уйти, но Серафима окликнула:
— Постойте.
Он замер, обернулся.
— Не уходите, — сказала она, утирая слезы.
— Я уже все сказала. Можно и уходить. Вы здешний?
— Здешний, — кивнул он.
— В Никольском живу, с бабушкой. Ефимом звать. А вас?
— Серафима, — ответила она. — Я из тайги. Приехала мать навестить. Семь лет не была.
— Семь лет, — повторил он, и в голосе его была такая искренняя жалость, что у Серафимы снова защипало в глазах. — Это долго. Тяжело, поди, одной?
— Не одна, — покачала головой она. — У меня Егор есть, приемный отец. И Марфа, жена его. Они хорошие.
— А мать здесь? — спросил он, кивая на могилу.
— Здесь, — кивнула Серафима. — И отец в тайге похоронен. Умер, когда я маленькая была.
Ефим помолчал, потом сказал:
— Вы постойте тут еще, если хотите. А я подожду вон там, у ворот. Провожу до села, если позволите.
А то мало ли... Время неспокойное.
Серафима хотела отказаться, но почему-то вместо этого кивнула:
— Хорошо. Я скоро.
Он отошел к воротам, встал там, прислонившись к ограде, и терпеливо ждал.
Серафима еще постояла у могилы, прощаясь с матерью, потом положила на холмик веточки брусники, зажгла свечечку, прикрепив ее так, чтобы не погасла.
— Прощай, мама, — шепнула она. — Я еще приеду. Обещаю.
И пошла к воротам, где ждал Ефим.
Они пошли по дороге в село. Молчали.
Серафима чувствовала себя неловко — рядом чужой человек, а она только что рыдала при нем, как маленькая.
Но в то же время было почему-то легко.
Он не лез с расспросами, не пялился, шел рядом и молчал.
— Вы надолго в село? — спросил он наконец.
— Завтра уезжаю, — ответила она. — К вечеру, наверное.
— А где остановились?
— У тетки Дарьи, на краю.
— Знаю, — кивнул он. — Хорошая бабка. Добрая.
Они дошли до избы Дарьи, остановились у калитки.
Серафима посмотрела на Ефима, и вдруг поймала себя на том, что не хочет уходить.
Хочется еще поговорить, еще постоять рядом.
— Спасибо вам, — сказала она. — Что проводили.
— Не за что, — улыбнулся он. — Может, увидимся еще?
Я завтра на кладбище пойду, к обеду. Если захотите — приходите. Попрощаетесь с матерью еще раз.
— Приду, — сказала вдруг Серафима, сама себе удивляясь.
— Приду.
Она вошла в калитку, обернулась.
Он стоял и смотрел ей вслед. Взгляды их встретились — и словно что-то пронзило обоих.
Серафима не могла описать это чувство — будто искра между ними пробежала, будто узнала она в нем кого-то родного, давно знакомого.
И в его глазах читалось то же самое.
Она скрылась за дверью, прислонилась спиной к стене, прижала руки к груди. Сердце колотилось, как птица в клетке.
Весь вечер она проходила сама не своя.
Тетка Дарья что-то говорила, рассказывала про сельские новости, а Серафима кивала, не слыша.
Перед глазами стояли серые глаза, улыбка, голос.
И странное, сладкое, тревожное чувство разливалось в груди.
Ночью она не спала. Ворочалась, глядела в потолок, думала о нем.
Кто он? Зачем появился?
И зачем она обещала прийти завтра?
Утром оделась тщательнее обычного.
Платье расправила, платок поправила, даже в маленькое зеркальце глянула — что там, в этом зеркальце?
Лицо бледное, глаза большие, испуганные.
И румянец на щеках от волнения.
— Ты чего такая нарядная? — удивилась тетка Дарья. — Или на свидание собралась?
— Нет, — смутилась Серафима. — На кладбище, попрощаться.
— Ну-ну, — хитро прищурилась старуха. — Иди, девонька. Я за тебя свечку поставлю.
На кладбище она пришла задолго до обеда. Постояла у матери, помолилась, поправила веточки. А сама все косилась на ворота — не идет ли?
И он пришел. Увидел ее издалека, улыбнулся, ускорил шаг.
— Здравствуйте, Серафима, — сказал, подходя.
— Здравствуйте, Ефим, — ответила она, и сердце снова забилось часто-часто.
Они постояли у могилы матери, помолчали. Потом Ефим предложил:
— Пойдемте, я вам село покажу. Тут у нас красиво.
И церковь старая, Николы Угодника, вам, может, интересно будет.
Она согласилась.
Они пошли по селу, и он показывал — вот лавка купеческая, вот школа, вот пруд, где они купались в детстве. Серафима смотрела и удивлялась — здесь она родилась, здесь прошло ее детство, а ничего не помнит.
Все чужое. Только кладбище родное.
— А вы надолго в тайгу? — спросил он, когда они подошли к церкви.
— Навсегда, — ответила она. — Там теперь мой дом.
— А в гости можно? — спросил он, глядя на нее в упор. — Приехать к вам?
Серафима растерялась. Никто никогда не хотел приехать к ней. Только уехать из тайги.
— Там опасно, — сказала она. — И далеко.
— Я не боюсь, — ответил он просто. — Я крепкий, и тайгу немного знаю.
С отцом на охоту ходил.
Они стояли у церковной ограды, смотрели друг на друга.
Осеннее солнце светило сквозь голые ветки, золотило его волосы, ее платок. И в этом свете, в этой тишине, Серафима вдруг поняла — она хочет, чтобы он приехал.
Очень хочет.
— Приезжай, — сказала она тихо. — Весной.
Дорогу спроси у Егора, он в ваших краях бывает. Он покажет.
— Приеду, — пообещал Ефим, и глаза его засветились. — Обязательно приеду.
Они еще долго стояли у церкви, разговаривали.
Обо всем и ни о чем. О тайге, о деревне, о жизни. И время летело незаметно.
К вечеру Серафима засобиралась назад. Ефим провожал ее до околицы, до того места, где дорога уходила в лес.
— Дальше не ходи, — сказала она. — Темнеет скоро. Я сама.
— Береги себя, — сказал он. — Я буду ждать весны.
Она кивнула, тронула Звездочку. Телега покатила по дороге.
Она обернулась — он стоял на том же месте, смотрел вслед.
И долго еще, пока не скрылся за поворотом, она видела его фигуру на фоне закатного неба.
В тайгу вернулась затемно. Егор встретил на крыльце, помог распрячь лошадь, завел в избу. Марфа суетилась у печи, накрывала ужин.
— Ну как, сходила? — спросил Егор.
— Сходила, — кивнула Серафима.
— Поплакала?
— Поплакала.
— И хорошо, — вздохнул он. — Легче станет.
Она села за стол, но есть не могла. Перед глазами все стоял он — Ефим. Его глаза, его голос, его обещание приехать.
— Фимка, — позвала Марфа. — Ты чего задумалась? Случилось что?
Серафима подняла глаза, посмотрела на них — на Егора, на Марфу. Самые родные люди.
— Парня там встретила, — сказала она тихо. — На кладбище. Ефимом звать.
Обещал весной приехать.
Марфа переглянулась с Егором. Потом улыбнулась:
— Ну, значит, судьба.
— Какая судьба? — удивилась Серафима.
— Я его первый раз видела.
— А бывает, — сказал Егор. — Бывает, что и первый раз, а сразу видно — родной человек. Главное, чтобы сердце не обмануло.
Серафима ничего не ответила. Смотрела на огонь в печи и думала. Сердце не обманывает? Или обманывает? Она не знала. Но одно знала точно — она будет ждать весну.
Впервые в жизни — ждать.
***
Весна в тот год пришла ранняя и дружная.
Уже в начале апреля солнце припекало так, что снег осел, почернел и побежал ручьями со всех холмов.
Тайга шумела, оживала, дышала полной грудью.
На проталинах показалась первая зелень — робкая, яркая, нежная. Птицы вернулись и залились на все голоса, и воздух звенел от этого пения, от капели, от журчания бесчисленных ручьев.
Серафима выходила на крыльцо каждый день и смотрела на тропу, уходящую в лес.
Ждала.
Сердце замирало при каждом шорохе, при каждом дальнем звуке. Неужели приедет?
Неужели не забыл, не обманул? Ведь столько времени прошло — целая зима. Мало ли что могло случиться.
Егор поглядывал на нее, усмехался в бороду, но ничего не говорил.
Марфа вздыхала, крестилась украдкой, шептала молитвы.
Все ждали.
И вот однажды, в середине апреля, когда солнце уже клонилось к закату и тени стали длинными, на тропе показалась фигура.
Сначала далекая, едва различимая, потом все ближе, ближе.
Человек шел пешком, с котомкой за плечами, усталый, но с какой-то радостной решимостью в каждом шаге.
Серафима выбежала навстречу, забыв про ружье, про осторожность, про все на свете.
Сердце колотилось где-то в горле, ноги не слушались
. Она бежала по тропе, спотыкаясь, падая, поднимаясь, и наконец — вот он, рядом.
Ефим остановился, глядя на нее. Исхудавший за дорогу, обросший щетиной, но с теми же серыми глазами, которые смотрели на нее с такой радостью, с такой любовью, что у Серафимы перехватило дыхание.
— Приехал, — выдохнул он. — Думал, не дойду.
Тайга — она огромная.
Еле нашел.
— Приехал, — повторила она, и слезы хлынули из глаз.
Они стояли друг против друга, не смея приблизиться.
А потом он шагнул, и она шагнула, и они обнялись — впервые в жизни.
И в этом объятии было столько тепла, столько родного, близкого, что тайга вокруг будто замерла, перестала шуметь, только птицы пели, благословляя их.
— Я думала, не приедешь, — шептала она, уткнувшись лицом ему в грудь. — Всю зиму ждала, думала — забудешь, не найдешь.
— Как забыть? — ответил он, гладя ее по голове.
— Каждый день о тебе думал.
Как увидел тогда, на кладбище, так и пропал.
Всю зиму только и жил — весны ждал.
Егор и Марфа стояли на крыльце, смотрели на них
. Марфа утирала слезы кончиком платка
. Егор крякнул довольно:
— Ну, слава тебе Господи. Дождалась девка.
Вечером сидели все вместе в избе. Ефим рассказывал, как шел, как спрашивал дорогу, как заблудился было, но встретил охотников, те подсказали.
Как ночевал в лесу, как боялся не дойти, но думал о ней — и шел.
— Я ведь как решил, — говорил он, глядя на Серафиму.
— Если найду, если согласишься — останусь. Насовсем.
Не нужна мне деревня без тебя.
Серафима смотрела на него, и сердце замирало от счастья.
— А как же бабушка? — спросила она.
— Бабушка благословила, — ответил Ефим.
— Она старая, мудрая. Говорит: «Поезжай, внучек.
Такая девушка раз в жизни встречается.
А я тут не одна, соседи помогут». Я ей обещал навещать.
Егор слушал, слушал, потом встал, подошел к Ефиму, положил руку на плечо.
— Значит, так, парень, — сказал он строго.
— Девку я тебе просто так не отдам. Ты должен доказать, что достоин. Будешь жить с нами, работать, строить.
А там посмотрим.
— Согласен, — твердо ответил Ефим. — Я все умею.
И лес валить, и избы ставить, и охотиться.
Не подведу.
Серафима смотрела на них, и счастье переполняло ее до краев.
Лето пролетело как один день.
Ефим оказался золотые руки.
Он с утра до ночи работал — валил лес, тесал бревна, копал землю. Рядом с избой, чуть поодаль, начал расти новый дом — для них с Серафимой.
Небольшой, но ладный, с резными наличниками, с крылечком, с горницей.
Серафима помогала, чем могла — носила воду, готовила еду, убирала щепу.
А вечерами они сидели на крыльце старой избы, смотрели на закаты, и говорили, говорили без конца.
Тайга цвела и благоухала.
Черемуха осыпала их белым цветом, когда они ходили к ручью. Земляника алела на пригорках, и они собирали ее в берестяные туески, пачкая губы сладким соком.
Где-то в глубине леса куковала кукушка, считала им долгие годы.
— Слышишь? — улыбалась Серафима. — Много лет отсчитывает.
— Мало, — отвечал Ефим, прижимая ее к себе
. — Пусть считает вечность.
К осени дом был готов.
Новый, пахнущий смолой и свежим деревом, с печкой, с лавками, с большими окнами, выходящими на поляну.
Егор и Марфа помогали обставлять его — кто посуду дарил, кто одеяло, кто икону.
Тетка Дарья из Никольского прислала гостинец — расшитое полотенце и каравай.
В день новоселья Егор сказал:
— Ну что, дети. Жить вам вместе.
А чтобы по-божески было, надо благословение получить.
Мы с Марфой вам не родители, но зато как приемные. Садитесь рядком.
Серафима и Ефим сели на лавку, прижавшись друг к другу.
Егор взял икону — старую, бабушкину, Казанской Божией Матери, — и благословил их.
— Живите в любви да совете.
Друг друга берегите.
Детей растите. А Бог даст — и внуков понянчим.
Марфа плакала, утиралась фартуком. Серафима тоже плакала, но от счастья.
Ефим обнял ее, поцеловал в висок.
— Теперь мы муж и жена перед Богом, — сказал он.
— А там и в церкви обвенчаемся. Съездим, как снег ляжет.
В ноябре, когда выпал первый снег и установился санный путь, они поехали в Никольское.
Ефим хотел венчаться в той самой церкви, где крестили его, где он молился всю зиму, ожидая весны. Серафима согласилась — ведь там, на кладбище, лежала ее мать, которая будто благословляла их с небес.
Венчание было скромное.
Пришли бабушка Ефима, тетка Дарья, еще несколько соседей.
Егор и Марфа стояли как свидетели. Священник — старый, седой, с добрыми глазами — долго смотрел на Серафиму, на ее таежную красоту, на спокойную уверенность в глазах, и сказал:
— Редкая ты девушка, Серафима. Душа у тебя чистая, как вода в роднике. Береги ее, Ефим.
Такие жены — дар Божий.
Они обменялись кольцами — простыми, медными, других не было. Надели венцы и стояли под ними, чувствуя, как благодать разливается в груди.
Когда вышли из церкви, солнце пробилось сквозь тучи, осветило их, и снег вокруг заискрился, загорелся миллионами огней.
— Теперь мы навеки, — сказал Ефим, целуя ее.
— Навеки, — ответила Серафима.
Вернулись в тайгу.
Зима в тот год выдалась снежная, морозная, но в новом доме было тепло и уютно.
Ефим топил печь, Серафима готовила еду, и вечерами они сидели у огня, читали Библию, разговаривали.
Иногда заходили Егор с Марфой — попить чаю, посмеяться.
А в феврале Серафима поняла, что ждет ребенка.
Она долго не говорила, боялась ошибиться, но когда тошнота по утрам стала привычной.
Она сказала Ефиму вечером, когда они сидели у печи.
Он сначала не поверил, переспросил, а потом схватил ее на руки, закружил по избе.
— Ребенок! — кричал он. — У нас будет ребенок! Слышишь, тайга? У нас ребенок!
Марфа, узнав, всплеснула руками и запричитала от радости.
Егор крякнул довольно, полез обниматься.
— Ну, Фимка, — сказал он. — Совсем ты взрослая стала.
Теперь сама матерью будешь.
Лето она проходила тяжело.
Живот рос, ноги отекали, спина болела. Но она не жаловалась — таежная закалка не позволяла. Ефим оберегал ее, не пускал далеко от дома, сам таскал воду, сам рубил дрова, сам готовил, хотя получалось у него не очень.
Марфа учила его, ворчала, но помогала.
В середине ноября , Серафима почувствовала первую схватку, когда носила воду из ручья. Опустила ведро, прислушалась к себе — да, оно.
— Ефим! — крикнула она. — Ефим, кажется, началось.
Он подхватил ее на руки, отнес в избу.
Марфа уже бежала, неся чистые тряпки, кипяток, ножницы. Егор отправился в лес — на всякий случай, чтобы не мешаться, но быть рядом, если понадобится.
Роды были долгими и трудными. Серафима кричала, кусала губы, вцепившись в руку Ефима, который не отходил от нее ни на шаг.
Марфа командовала, подбадривала, молилась.
— Тужься, милая, тужься! — кричала она. — Еще немного, уже видно головку!
Ефим был бледен, как полотно, но держался. Целовал ее мокрый лоб, шептал:
— Я с тобой, родная. Я рядом. Ты сильная, ты справишься.
К вечеру, когда солнце уже село и в избе зажгли лучину, раздался первый крик. Тонкий, пронзительный, самый прекрасный звук на свете.
— Мальчик! — объявила Марфа, заворачивая младенца в чистую тряпицу. — Сын у вас, крепкий, здоровый!
Серафима обессиленно откинулась на подушки. Ефим держал на руках сына — маленького, сморщенного, с зажмуренными глазками, и слезы текли по его щекам.
— Сын, — повторял он. — У нас сын. Спасибо тебе, Фимка. Спасибо, родная.
Она протянула руки, и он отдал ей ребенка. Она прижала его к груди, и в этот момент почувствовала такую полноту жизни, такое счастье, каких не испытывала никогда. Рядом — любимый муж, на руках — сын, за стеной — тайга, их дом, их мир.
— Как назовем? — спросила она тихо.
— Николаем, — ответил Ефим. — В честь Николы Угодника. Он нас хранил, когда я к тебе шел. И сегодня, я молился ему.
— Николай, — повторила Серафима. — Хорошее имя. Коля.
Вошли Егор и Марфа. Егор подошел, посмотрел на младенца, и глаза его увлажнились.
— Дождался, — сказал он. — Нянчить буду. Внук, считай, мне. Хоть и не родной, а все равно.
Марфа суетилась, прибирала, ставила самовар.
Надо было праздновать — рождение человека в тайге, в глуши, вдали от всего мира. Но разве нужен мир, когда есть любовь?
Ночь стояла тихая, звездная. Ноябрьские звезды горели ярко, крупно, как алмазы.
Где-то далеко ухнул филин, но это был добрый знак — к счастью, говорят. Серафима лежала, прижимая к себе сына, и думала о том, как странно и чудесно устроена жизнь. Семь лет назад она приехала сюда маленькой девочкой, потеряв отца. А теперь у нее есть свой дом, свой муж, свой ребенок. Тайга, которая была ей матерью, стала домом. Люди, которых она боялась, подарили ей любовь.
— Спи, сынок, — шептала она, глядя на спящего младенца. — Я с тобой. Ты не один. У тебя есть мы. И тайга. Она будет тебя беречь, как берегла меня.
Ефим обнял ее, поцеловал в макушку.
— Счастлив я, Фимка, — сказал он. — Так счастлив, что и сказать нельзя.
— И я, — ответила она. — Я тоже.
Так и жили. Коля рос крепким, здоровым, на радость родителям. Первый зуб, первый шаг, первое слово — «мама», потом «папа», потом «деда» и «баба».
Егор и Марфа души в нем не чаяли, баловали, носили на руках, рассказывали сказки. А он слушал, открыв рот, и глаза его, серые, материнские, сияли от восторга.
Прошло еще два года.
Коля бегал по поляне, помогал отцу собирать дрова, кормил кур, которых завела Марфа, глазел на оленей, что иногда выходили к избе.
Серафима смотрела на него и не верила своему счастью. Сбылось все, о чем она мечтала в те страшные ночи, когда сидела одна, прижавшись к теплому боку Зорьки.
Однажды, летним вечером, они сидели на крыльце своего дома — Серафима, Ефим, маленький Коля у них на коленях.
Солнце садилось за хребет, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Тайга шумела, но тихо, ласково, как мать, убаюкивающая ребенка. Птицы пели свои вечерние песни. Где-то вдалеке перекликались глухари.
— Смотри, — сказал Ефим, показывая на небо. — Звезда падает. Загадай желание.
Серафима зажмурилась и прошептала:
— Хочу, чтобы всегда так было. Чтобы Коля вырос, чтобы мы были вместе. Чтобы тайга хранила нас.
— Будет, — сказал Ефим. — Обязательно будет.
Она открыла глаза и посмотрела на него. На сына. На тайгу. На закат. И впервые в жизни почувствовала — это и есть счастье. Не золото, не богатство, не городская жизнь. А вот это — сидеть на крыльце своего дома, с любимыми, и смотреть на закат над тайгой.
А где-то там, под березками, спали вечным сном ее отец. И мать — далеко, в Никольском, на погосте. Но души их были рядом. Они видели, как выросла их дочка, как нашла свое счастье, как стала матерью. И радовались за нее.
Ночь опустилась на тайгу. Зажглись звезды. Месяц взошел над лесом, залил серебром поляну, избу, три березы
. Серафима занесла сына в дом, уложила в кроватку, перекрестила. Ефим обнял ее, и они долго стояли у окна, глядя на ночное небо.
— Спасибо тебе, — сказала она тихо. — За все.
— И тебе спасибо, — ответил он. — За то, что ты есть.
Так и жили. Долго и счастливо. В тайге, которая стала им домом. Вдали от людей, но с Богом в душе. И тайга хранила их, как умела только она одна.
. Конец