Июньское утро ворвалось в вагончик Глеба вместе с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь занавеску из мешковины. Алина спала сидя за столом, уронив голову на сложенные руки. Глеб сидел напротив, на табуретке, и смотрел на неё. Самовар на столе давно остыл, но в груди у него было горячо.
В дверь постучали. Глеб вскочил, стараясь не разбудить Алину, но она уже открыла глаза.
— Кораблев, спишь, что ли? — раздался голос Дорохова. — Там комиссия из Москвы приехала, вчерашнее разбирать будут. Давай поднимай своих.
Глеб вышел на порог, заслоняя собой дверь. Дорохов окинул его понимающим взглядом, увидел выглядывающую из-за плеча Глеба Алину, но ничего не сказал. Только усы шевельнулись.
— Через час в прорабской, — буркнул он и зашагал по хлюпающей грязи.
****
В прорабской было душно и накурено. За столом, покрытым красной материей, сидел плотный мужчина в гражданском костюме при галстуке — инструктор ЦК ВЛКСМ товарищ Нестеренко. Рядом с ним — Дорохов и ещё какие-то начальники в строгих пиджаках, резко контрастирующих с ватниками бригадиров.
Глеб стоял перед столом, опустив голову. Алина — чуть поодаль.
— Значит так, Кораблев, — Нестеренко барабанил пальцами по столу. — ЧП на всю трассу. Два самосвала угробили, грунт поплыл, сроки срываются. Твоя работа?
— Моя, — глухо ответил Глеб.
— Нарушил технологию? Пошёл на риск?
— Пошёл.
— Зачем?
Глеб поднял голову, посмотрел в глаза инструктору:
— План горел, товарищ Нестеренко. Люди старались. Думал, пронесёт.
— Думал он, — хмыкнул инструктор. — А девушка, Ветрова, думала иначе. И вовремя остановила технику. Не останови она — могли бы не два самосвала потерять, а людей. — Он повернулся к Алине: — Ветрова, почему не оформили предписание? Почему допустили начало работ?
Алина шагнула вперёд:
— Я докладывала начальнику участка Дорохову. Он решение принимал. Моя вина — что не настояла.
— А вот это правильно, — Нестеренко прищурился. — Надо настаивать. Техника безопасности — не бюрократия, а жизнь человеческая. Вы, молодые специалисты, для того и едете, чтобы порядок наводить. — Он помолчал. — Дорохов, тебе выговор за мягкотелость. Кораблев — строгий выговор с занесением в личное дело. Ветровой — благодарность за спасение человека. Вопросы?
— Есть вопрос, — подал голос Семёныч из угла. — А Касым как? Он же, парнишка, чуть не утоп. С него что?
— С Касыма — десять суток стройотряда на кухне, — усмехнулся Нестеренко. — За то, что в машине остался, когда надо было прыгать. Будет картошку чистить, пока не научится головой думать.
В углу Касым облегчённо выдохнул. Десять суток на кухне — это не отчисление и не отправка домой.
*****
Вечером того же дня Алина сидела на берегу горной речушки, которая неслась где-то внизу под обрывом. Вода грохотала по камням, разбиваясь в белую пену. Тайга вокруг стояла тёмная, настороженная, только верхушки лиственниц горели в лучах заходящего солнца.
Подошёл Глеб. Остановился рядом, бросил на землю телогрейку, сел.
— Прости, — сказал он. — В который раз уже.
— Хватит, — Алина обхватила колени руками. — Ты своё получил. Я своё.
— Легко отделался, — Глеб покачал головой. — Могли и под суд отдать. За халатность.
— Могли, — согласилась Алина. — Но не отдали. Почему, как думаешь?
Глеб пожал плечами:
— Рабочие руки нужны. Бригадиров толковых днём с огнём не сыщешь.
— Не только. — Алина повернулась к нему. — Дорохов за тебя поручился. Сказал, что ты лучший бригадир на участке и что без тебя трасса встанет. И Касым написал письмо в комитет комсомола, что ты его спас. Точнее, что мы вместе спасали.
Глеб удивлённо посмотрел на неё:
— Касым? Он же грамоты не знает почти.
— Зинка писала под диктовку. Он диктовал, она записывала. Всю ночь сидели.
Река внизу гремела, и в этом грохоте тонули все слова. Глеб вдруг взял её руку в свою — осторожно, будто боялся сломать.
— А ты... ты зачем полезла? Не вчера, а вообще сюда? Ты же учёная, тебе в институтах сидеть, диссертации писать.
— Я тебе говорила. Отец.
— Мало ли у кого отец погиб. Не все же сюда едут.
Алина долго смотрела на реку. Потом заговорила:
— Мне ночью приснилось однажды. Будто я стою на краю шахты, где он погиб. И сверху слышу голос: «А ты бы что сделала, если б была там?» И я поняла: я должна быть там, где гибнут люди. Чтобы хоть одного спасти.
Глеб сжал её руку крепче.
— Ты странная, Ветрова. Я таких не встречал.
— Я тоже таких не встречала, Кораблев, — она улыбнулась сквозь сумерки. — Ты как бульдозер: прёшь напролом, ничего не видишь.
— А ты как... — он запнулся, подбирая слово. — Как свеча в вагончике. Маленькая, а светло.
Она рассмеялась:
— Поэт.
— Какой там поэт, — смутился он. — Рабочий класс.
Они сидели ещё долго. Пока не стемнело совсем и над тайгой не зажглись первые звёзды. Такие крупные, какие бывают только в сибирском небе.
*****
Прошла неделя. Касым дежурил на кухне — огромной палатке с двумя железными печами, где кормили всю бригаду. Он чистил картошку, носил воду, мыл котлы. Руки его, привыкшие к лопате и кувалде, неуклюже справлялись с ножами и вёдрами.
Зинка забегала каждый вечер — проведать, посмеяться, помочь.
— Ой, Касым, ты опять картошку криво чистишь! Вон сколько мякоти срезал. Повариха тебя убьёт.
— Пусть убивает, — вздыхал Касым. — Легче, чем на насыпи.
— А на насыпи сейчас Глеб Егорыч с Алиной Павловной новую схему ставят. — Зинка присела на табурет, болтая ногами. — Она теперь с утра до вечера с ним. Вместе людей проверяют, вместе графики смотрят. Говорят, они даже ночевать у него остаётся.
Касым замер с ножом в руке:
— Остаётся?
— Ну, не знаю, — Зинка покраснела. — Я ничего такого не говорю. Просто люди видели, как она вечером к нему в вагончик шла. И утром выходила.
Касым отложил нож, вытер руки о фартук.
— А что люди говорят?
— Разное говорят, — Зинка вздохнула. — Кто осуждает, кто завидует. А я думаю: пусть. Лишь бы им хорошо было. Она добрая. Он справедливый. Может, вместе у них получится.
— Получится, — Касым кивнул. — Я верю.
В палатку вошёл Семёныч, неся полную охапку дров.
— Чего расселись? Касым, давай печку топи, ужин скоро. Зинка, иди к сварочному аппарату, там твой участок горит.
— Горит? — испугалась Зинка.
— В переносном смысле, — усмехнулся Семёныч. — План горит. Глеб Егорыч сказал, сегодня до ночи работаем.
*****"
Ночью трасса жила своей особой жизнью. Прожектора вырывали из темноты куски насыпи, самосвалы ползли, как светящиеся жуки, люди в касках мелькали в свете фар. Гул моторов не стихал ни на минуту.
Алина стояла у бровки, проверяя уровень грунта. Рядом суетился молодой геодезист Коля — в очках с толстыми линзами, в телогрейке не по размеру.
— Алина Павловна, тут отметка не сходится, — кричал он, всматриваясь в нивелир. — На пять сантиметров проседает.
— Где? — Алина подошла, посмотрела. — Точно. Надо подсыпать. Скажи Глебу.
— Он уже знает, — Коля поправил очки. — Я ему доложил. Он сказал, что завтра с утра начнут.
— Завтра? — Алина нахмурилась. — Ночью дождь обещали. Если сейчас не подсыпать, грунт поплывёт опять.
Она решительно направилась к бульдозеру, который урчал неподалёку. В кабине сидел Семёныч.
— Семёныч, давай на участок сто пятый. Подсыпать надо, срочно.
— Так Глеб Егорыч велел завтра, — замялся Семёныч.
— А я говорю — сейчас. Давай, я отвечаю.
Семёныч посмотрел на неё, хмыкнул и двинул рычаги. Бульдозер лязгнул гусеницами и пополз к проседающему участку.
Через час, когда последняя тонна грунта легла на место, пошёл дождь. Сначала мелкий, потом всё сильнее. Алина стояла под козырьком бульдозера, промокшая до нитки, и смотрела, как вода стекает по свежей насыпи, не размывая её.
Подошёл Глеб. Накинул ей на плечи свою куртку.
— Самоуправством занимаешься?
— Техникой безопасности, — ответила она, не оборачиваясь. — Если бы мы ждали до утра, этот участок пришлось бы переделывать заново.
— Знаю, — Глеб встал рядом. — Я потому и не ругаюсь. Только...
— Что?
— Только как ты всё успеваешь? И людей проверять, и грунт мерить, и технику гонять? У тебя же сил нет.
— Есть, — она повернулась к нему. — Когда знаешь, зачем это делаешь, силы есть всегда.
Глеб смотрел на неё. Дождь стекал по её лицу, смешиваясь с потом и грязью, но глаза горели.
— Иди в вагончик, — сказал он. — Простынешь.
— А ты?
— А я ещё постою. Посмотрю, как вода идёт.
Она не ушла. Осталась стоять рядом, прижимаясь к его плечу. Дождь шумел по тайге, где-то далеко ухал филин, а на трассе продолжалась жизнь.
******
Через неделю Алина получила письмо. Толстый конверт, обратный адрес: Ленинград, Университетская набережная. Она вскрыла его в своём вагончике, при свете керосиновой лампы.
«Дорогая Алина! Пишет тебе твой научный руководитель, профессор Введенский. Узнал от твоей мамы, что ты на БАМе. Честно говоря, удивился. Твоя дипломная работа по устойчивости грунтов была лучшей на курсе. Я хотел предложить тебе аспирантуру, но ты исчезла.
Сейчас в институте открывается новая тема — „Исследование поведения многолетнемёрзлых грунтов под динамическими нагрузками“. Это именно то, чем ты занималась. Я договорился о целевом направлении. Если вернёшься к сентябрю, сможешь поступить. Место тебе гарантировано.
Подумай. Здесь твоё будущее. А там — только стройка, которая когда-нибудь кончится. Жду ответа. Профессор Введенский».
Алина перечитала письмо три раза. Потом сложила его и убрала в планшетку.
В дверь постучали. Вошла Зинка, запыхавшаяся, раскрасневшаяся.
— Алина Павловна! Там Глеб Егорыч зовёт. Говорят, комиссия из крайкома приехала, проверяют документацию. А у нас в журнале предписаний запись за прошлую неделю не заверена. Боятся, что взыскание будет.
— Иду, — Алина встала.
Зинка заметила конверт на столе.
— Ой, письмо? Из дома?
— Из института, — коротко ответила Алина. — Пошли.
Они вышли в ночь. Тайга шумела, пахло хвоей и дымом костров. Где-то играла гармонь — парни с соседнего участка отмечали получение новой техники.
Алина шла быстро, но в голове крутилось: «Здесь твоё будущее... там только стройка, которая когда-нибудь кончится».
*****
Через два дня Дорохов вызвал Алину к себе.
— Садись, Ветрова, — Дорохов кивнул на табурет. — Разговор есть.
Она села. Дорохов долго молчал, крутил в руках папиросу, потом закурил.
— Слышал я про письмо твоё. Из Ленинграда.
Алина напряглась:
— Откуда?
— Трасса маленькая, всё знают, — усмехнулся Дорохов. — Зинка проболталась, а Семёныч мне передал. Ты не серчай на них. Они за тебя переживают.
— Я не серчаю.
— И правильно. — Дорохов выпустил дым. — Скажи, Ветрова, ты сама-то что решила? Поедешь?
Алина молчала. Потом тихо ответила:
— Не знаю, Ильич.
— А я знаю, — Дорохов стряхнул пепел. — Ты не поедешь.
— Почему?
— Потому что глаза у тебя не те. Когда человек собирается уезжать, у него глаза пустые. А у тебя горят. Ты здесь уже своя. Ты здесь нужна. И не только Глебке твоему.
Алина покраснела:
— При чём тут Глеб?
— При том, — Дорохов усмехнулся. — Я не слепой. И не старый ещё. Вижу, как вы друг на друга смотрите. Только, Ветрова, ты пойми: стройка стройкой, а жизнь своя должна быть. Не на работе только.
— У меня отец погиб на стройке, — тихо сказала Алина. — Я боюсь...
— Боишься, что и с Глебом то же? — Дорохов покачал головой. — Глупая. Он же ради тебя теперь горы свернёт. Он после того случая с Касымом сам не свой. Каждую мелочь проверяет. Тебя слушается. Ты на него хорошо влияешь.
— Я не влияю. Я просто делаю свою работу.
— Вот и делай. И не думай про Ленинград. Там без тебя справятся. А здесь — нет.
Вечером вся бригада собралась у большого костра.
Звёзды висели низко, комары тучами вились над головами.
Касым жарил хлеб на палочках. Зинка пела под гитару — что-то про тайгу и любовь. Семёныч рассказывал байки про старые стройки. Глеб сидел рядом с Алиной, положив руку ей на плечо.
— Слышь, Ветрова, — окликнул её Семёныч. — А правда, что ты в Ленинград собираешься?
Все замолчали. Даже гитара стихла. Алина почувствовала, как напрягся Глеб.
— Не знаю, — ответила она честно. — Пока не решила.
— А чего тут решать? — подал голос Касым. — Оставайся, Алина Павловна. Мы без тебя пропадём. Глеб Егорыч опять в какую-нибудь авантюру влезет.
— Молчи, Касым, — буркнул Глеб.
— А чего молчать? — Зинка отложила гитару. — Мы все видим, как ты с ней. И она с тобой. Чего ломаться-то?
Алина улыбнулась:
— Никто не ломается, Зина. Просто жизнь сложная.
— Жизнь простая, — вмешался Семёныч. — Живёшь — значит, живёшь. Любишь — значит, любишь. А остальное — суета. Я вот на стройках тридцать лет. Везде был. А счастье — оно вот здесь, — он ткнул пальцем в грудь. — Рядом с теми, кто тебе дорог.
— И где твоё счастье? — спросил кто-то.
— Дома, в Свердловске, — Семёныч вздохнул. — Жена, дети. Я им деньги посылаю, а сам тут. Но я старый, мне уже поздно. А вы молодые. Вы думайте.
Костер трещал, искры улетали в небо. Глеб тихо спросил Алину:
— Пойдём?
Они отошли к реке. Вода неслась, грохотала по камням, как и в тот первый раз. Только теперь они стояли рядом, и Глеб держал её за руку.
— Не уезжай, — сказал он. — Я без тебя не смогу.
— А если я останусь, а с тобой что-то случится? — она подняла на него глаза. — Ты же знаешь, как я отца потеряла. Я это не переживу.
— Со мной не случится, — Глеб развернул её к себе. — Я теперь осторожный. Ты меня научила.
— Людей не переделать, Кораблев.
— А ты не людей переделывай. Ты меня переделай. Я согласен...
Она рассмеялась сквозь слёзы:
— Дурак.
— Дурак, — согласился он. — Твой дурак.
И поцеловал её. В первый раз. Под грохот реки и звездное небо.
Продолжение следует ....