Продолжение. С самого начала 1-ю главу смотрите ТУТ.
ГЛАВА 17. ПЕРЕХОД В ПЕТРОПАВЛОВСК ДЛЯ ПРОВЕРКИ ВЫШЕСТОЯЩИМ ШТАБОМ И ПРИЁМ ТОПЛИВА.
ЭТОТ СЕНТЯБРЬСКИЙ день, сотканный из свинцового неба и промозглой сырости, ничем не отличался от бесконечной череды своих безликих предшественников, что монотонно летели в нашей базе с красивым именем Бечевинка. Казалось, сама здешняя жизнь, зажатая между сопками и холодным морем, утратила способность к переменам. Однако именно этому дню, врезавшемуся в память острым осколком, суждено было стать исторической вехой. Сегодня наша подводная лодка Б-558 уходила на боевую службу в океан - в ту самую стихию, для которой она и была создана.
Причина, по которой этот день остался в анналах памяти, - не предпоходовая суета, напрягавшая нас всю неделю, и не щемящее чувство скорого расставания с берегом. Нет. Запомнился он только лишь своей сухой календарной определенностью: точной датой 28 сентября 1978 года. Само же событие - уход в автономку - для меня, зеленого лейтенанта, значило куда меньше, чем для любого офицера или мичмана из нашего экипажа.
Подводная лодка для команды - это второй дом. Первый же дом у каждого свой: для семейных - уютная квартира с теплом и светом, для холостых - весёлая общага, которую здесь, на базе, меж собой называют прозаично и ёмко - "Чудильник". Для матроса - это родная казарма с её неуставным, и от того более суровым бытом.
Для меня же, в эту осень, подводная лодка стала моим единственным пристанищем, личным ковчегом и плавучей реальностью. Ни квартиры, ни угла, ни даже пяди личного пространства на берегу у меня пока не было. Всё выглядело так, будто моя железная, пропахшая соляром и металлом "гостиница", гремя дизелями, уходила в Тихий океан вместе со своим постояльцем нести самую настоящую боевую службу.
Сама по себе боевая служба в табели о рангах флотской иерархии считалась венцом всей боевой подготовки, её высшим сакральным смыслом, ради которого, собственно, всегда отлаживались механизмы и дрессировались экипажи. Но давно уже не является секретом только для посвящённых, что на флоте всё делается через... ну, скажем так, через одну известную часть тела, которую в приличном обществе не упоминают.
Глядя на приподнято-возбужденные лица наших офицеров, я отчетливо понимал: их радость - вовсе не от предвкушения океанской романтики. Дело было проще и циничнее. Береговая, базовская служба, с её бесконечными нарядами, проверками, писаниной и беспросветной дуростью начальства, выматывала душу подводника похлеще любой штормовой вахты.
В море же, как ни странно, всегда дышалось свободнее. Там свои, пусть иногда жестокие, напряги, но там ты сам себе хозяин в рамках службы, и, как ни парадоксально, спокойнее. Уже давно, насмотревшись и наслушавшись, я знал: такова правда жизни на всех флотах, где мне довелось побывать во время практик, и уже тогда это открытие крепко укоренилось в моём сознании.
Выход из бухты Бечевинская был лишь прологом. Лодке предстояло сначала зайти в Петропавловск, чтобы предстать пред светлыми очами строгой комиссии из вышестоящего штаба. Так положено перед всякой автономкой - этакий "священный ритуал". Комиссия должна будет вынести свой вердикт: готовы ли мы, простые смертные, ступить на почётный путь боевой службы?
Своим профессиональным чутьём они определят, готов ли экипаж, исправна ли матчасть. Хотя, если здраво рассудить, это была чистейшей воды формалюга, дань бюрократическому церемониалу. И без того всё было ясно, как день: лодка, отремонтированная и укомплектованная, с сильным обученным экипажем была готова. Мы готовили её к этому походу с той въедливой тщательностью, на которую способны только люди, которым завтра идти в океан на этой же самой посудине.
Вместе с нами на борт поднялись офицеры штаба бригады - полным, можно сказать, комплектом. Им отводилась особая роль: именно они должны были представлять каждый свою боевую часть вышестоящим проверяющим, выступая в роли адвокатов и посредников, что ли... Это потому, что работать наши штабисты будут параллельно с нашими лодочными офицерами, командирами боевых частей, разделяя вместе с ними всю ответственность.
Вдобавок ко всему, нас там ждала дозаправка топливом, и это уже по моей части, командира группы. Предстояло добавить к нашему полному запасу ещё около двухсот тонн солярки, доведя его до "усиленного", то есть залиться, как говорят моряки, "в перегрузку", исходя из конструктивных возможностей ради увеличения дальности плавания.
Как только за кормой остались входные мысы и берег поглотила серая дымка, был объявлен отбой готовности № 1. На вахту заступила первая смена. Наш механик, капитан-лейтенант Вороненко, естественно, сразу же рванул в свою каюту. Ему хотелось чуток подремать, а на вахте в центральном посту, по законам жанра, предстояло стоять мне. К тому же, что меня радовало, на вахте на БП-35 сейчас стоял сам великий Бухов - мичман, чей авторитет среди личного состава был непререкаем. Настоящий ас и опытнейший наставник, для которого управление всякими процессами в ЦП было сродни искусству.
С мостика один за другим начали спускаться офицеры штаба. Продрогшие, но сохраняющие важный вид. И вот среди них появился один - в спецовке без погон, но с таким видом, будто вся лодка - его личная вотчина. Властным, не терпящим возражений жестом он подозвал к себе Бухова и сунул ему в руки объемистый портфель из черной кожи. Коротко бросил: "Отнесёшь к механику в каюту".
Бухов, обычно невозмутимый и чуть флегматичный, в момент преобразился. Чёткий такой, супертрезвый. Собрался, подтянулся, глаза загорелись служебным подобострастным огнём. Ловким движением приняв портфель, он зычно, на весь центральный пост, рявкнул "Есть!" и тут же помчался в четвёртый отсек. "Судя по тому, как реагирует Бухов, это, наверное, и есть наш флагманский механик, Васенко", - мелькнула догадка.
Начальник тем временем неторопливо оглядел центральный пост, задержав взгляд на мне, разбирающем свои многочисленные схемы. И вот, наверное, чтобы демонстративно подчеркнуть свою статусность, важно так спросил:
- Ты меня знаешь, лейтенант?
Я поднялся с места и ответил ему:
- Нет, не знаю. Но догадываюсь, судя по тому, как на вас реагировал мичман Бухов... в смысле, как он проявлял свою высокую исполнительность.
Фраза вышла несколько дипломатичной, даже витиеватой, но, кажется, ответил нормально, сойдёт. Васенко замешкался, переваривая мой ответ, и уже открыл рот, чтобы что-то ответить на мою не слишком уставную реплику, но тут, как чёрт из табакерки, перед ним вырос подскочивший Бухов. Вытянувшись, аж изогнушись назад, он отрапортовал:
- Товарищ капитан 2 ранга! Ваш портфель доставлен по назначению в каюту механика!
Флагмех, видимо, хотел сделать какое-то замечание по поводу лишней суеты, но, махнув рукой, молча направился в четвёртый отсек вслед за своими вещами. Бухов же, проводив его почтительным взглядом, повернулся ко мне и с торжественной ноткой в голосе провозгласил:
- Это наш флагманский механик, капитан 2 ранга Васенко!
- Я уже понял, - улыбнулся я в ответ.
Мичман, понизив голос до заговорщицкого шёпота, добавил:
- Сейчас он нашего механика из каюты выкурит и там, как у себя дома, расположится.
Предсказание Бухова сбылось, но лишь отчасти. Минут через десять в центральном посту появился наш Вороненко. Но выглядел он не изгнанным, а скорее, гостеприимно уступившим место своему старшему начальнику. Да и кто бы его посмел выгнать? На флоте существует неписаное, но железное правило этикета: начальнику предлагают лучшее место, а уж согласиться на это предложение или отказаться из скромности - это уже личное дело начальника.
Вороненко, как ни в чём не бывало, задал режим работы энергетической установки, уточнил параметры, а затем, повернувшись ко мне, поинтересовался, где именно в шестом отсеке находится моя койка. Узнав координаты, он отправился туда, досыпать упущенные часы. Надо же было ему рационально использовать те несколько часов спокойного перехода до главной базы, там у него будет много работы.
Время - шестнадцати ноль-ноль. Бухов, отстояв вахту, сменился и, следуя примеру механика, отправился в объятия Морфея. На его место в ЦП заступил толковый моряк Глущенко. Моя же вахта, если можно так назвать моё бдение, была бессменной. Слишком мало драгоценного времени отпустила мне судьба на обучение перед походом, и я сейчас свято следовал ленинскому завету: "учиться, учиться и учиться". Здесь, в центральном посту, разложив свои схемы, инструкции и конспекты, я совмещал теорию с практикой, благо одно другому нисколько не мешало.
...И ВОТ УЖЕ мы встали у пирса, а на противоположной стороне бухты призывно горят огни Петропавловска. Наверху, над рубкой, сгустилась беспросветная камчатская ночь. Проверка комиссией была назначена на завтрашнее утро - сегодня рабочий день в высоких штабах давно закончился, и важные чины разошлись по своим тёплым квартирам.
Для нас же рабочий день и не думал заканчиваться. Сразу после швартовки началась подготовка к приёму топлива. Танкер уже под бортом. Хотя дозаправка считалась моей прямой обязанностью, всем процессом, естественно, руководил сам механик. Мне же отводилась почётная роль наблюдателя-стажера: смотреть в оба, мотать на ус и запоминать эту всю последовательность действий, чтобы в следующий раз уже самому отвечать за каждую тонну доступной и дешёвой солярки марки ДС.
Матросы под командованием старшины команды мотористов Лёвина раскатали тяжёлые, промасленные шланги, подвесили над водой тусклую лампу-переноску на длинном шнуре. Лёвин, опытный моряк-срочник, пояснял:
- Лампа эта, - говорил он, направив её свет на воду, - для контроля. Чтобы видеть, когда цистерна заполнится до отказа. Как только солярка, значит, начнёт снизу из-под воды всплывать такими радужными разводами - всё, стоп. Значит, цистерна полна. Переходим на следующую. И так по порядку, покуда все не забьём под завязку.
Я раньше видел этот процесс, но всё равно впитывал каждое слово. И теорию топливных операций я тоже знал. Но здесь и сейчас принимать в этом участие, видеть надутые давлением топливные шланги, чувствовать тяжелый дух солярки - это было, пожалуй, моим посвящением в эту неотъемлемую часть профессии.
Для стороннего читателя поясню: пустых цистерн на подводной лодке не бывает в принципе. Это аксиома. В них либо топливо, либо забортная вода. Когда мы закачиваем топливо, вода под его давлением вытесняется через специальные шпигаты внизу под водой, там буферная выгородка. Сигналом к окончанию заполнения служит именно момент переполнения, когда справа по борту, в районе пятого отсека, начинают весело всплывать на поверхность переливающиеся всеми цветами радуги пятна соляра. Короче, чем больше солярки на борту, тем лодка легче.
При каждом приёме топлива на лодки самых разных проектов попадание солярки в воду просто неизбежно. Это досадная недоработка системы, но она предусмотрена самой конструкцией, такая вот здесь технология. Ради этого и вешают лампу над водой: чтобы контролировать заполнение цистерн. Но от этого не легче. Горькая ирония заключалась в том, что качать ценное топливо, по сути, за борт, загрязняя и без того ранимую природу Камчатки, было откровенным безобразием.
Однако никому не было до этого дела. Сегодняшняя ночь, как старая сводня, спишет все грехи. Не потому ли на флоте так любят проводить все серьёзные, а особенно грязные в прямом смысле, мероприятия именно под покровом темноты?
Так было и в этот раз. Ничего нового, всё по накатанной. Ночь стояла тихая, безветренная, вода в бухте была как зеркало. И в этом зеркале, отражая тусклый свет лампы, расползались жирные, переливчатые пятна солярки. Запах от солярки ДС стоял такой, что, казалось, воздух можно было резать ножом. Он проникал в ноздри, въедался в одежду, пропитывал всё вокруг. В какой-то момент, глядя на маслянистую гладь, мелькнула шальная, почти кощунственная мысль: если кто-то ненароком бросит сейчас спичку на воду - не рвануло бы так, что мало не покажется... Хотя нет, физика пока на нашей стороне. Но всё равно, от этой мысли, от этого запаха, от всей этой ночной, скрытой от чужих глаз, возни реально стало дурно.
Следующая глава ЗДЕСЬ.
Начало смотрите ТУТ.
Подписаться можно ЗДЕСЬ.