Не родись красивой 117
Из двери вышел мужичок — крепкий, в шапке, в тулупе, с обветренным, спокойным лицом.
— Это тебе, что ли, в верхний детдом надо? — спросил он.
— Мне, — согласилась Ольга.
— Ну, садись в сани. Сейчас поедем.
Ольга была очень рада такому повороту дел. Она села в сани. Полозья заскрипели, снег хрустнул под ними, и этот звук показался Ольге напоминанием о давно забытом прошлом.
Она с интересом смотрела на улицы, на народ, который спешил по своим делам. И от этого простого зрелища в груди у Ольги снова кольнуло: вот она — жизнь, которая не знает её беды, не знает её тяжелых дум, но идёт, дышит, движется. Ольга ловила глазами лица, платки, шапки, замёрзшие ресницы, и осознавала, что она вновь за долгое время видит людей не через решётку и не в полутьме, а на солнце, на ходу, в настоящем.
Это был довольно большой город по сравнению с тем, в котором она жила до ареста. Тут было больше улиц, больше дыма над крышами, больше шагов, больше голосов.
Второй детдом стоял не очень далеко от центра. Ольга увидела его издалека. Возница остановился, придержал лошадь и сказал, кивнув вперёд:
— Вот тут, сама видишь, идти недалеко. На горе это здание.
Большое, длинное деревянное строение выделялось на фоне производственных строений, что расположились дальше.
Девушка, пока ехала, немного передохнула, и сейчас шагала бодрее. В движении у неё появилась та особая собранность, которую даёт только цель: найти.
Она чувствовала волнение, когда подходила к двери. Ольга остановилась на миг, сжала пальцы и только потом взялась за ручку.
Её встречал шум детских голосов и плача. Воздух внутри был тёплый, тяжёлый, насыщенный влажным дыханием, варёной кашей и чем-то кислым. Где-то в глубине кричал младенец — тонко, надрывно, и этот крик полоснул Ольгу так, что она невольно вздрогнула.
К ней тут же подбежали две девочки лет десяти-одиннадцати.
— Тётенька, здравствуйте! — сказала одна с живыми чёрными глазами.
— А вы к кому пришли? А зачем? — тут же стала расспрашивать вторая девчушка, тараторя и сыпя словами, будто из лукошка.
Ольга попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабая, натянутая.
— А из взрослых кого-нибудь позовите, — попросила она.
Девчонки переглянулись и убежали.
А вскоре в дверях показалась грузная женщина. Она шла неспешно, уверенно, как хозяйка этого шумного дома. Лицо у неё было усталое, собранное.
— Здравствуйте! — быстро сказала Ольга.
— Здравствуйте! — ответила женщина. — Вы кого-то ищете?
Ольга сглотнула.
— Да… мне бы надо спросить.
— Что вы хотите? — женщина смотрела прямо, без лишней мягкости.
— Я хотела узнать по поводу одного ребёнка. На прошлой неделе должны были привезти мальчика, совсем маленького… три месяца.
Женщина чуть приподняла брови, словно прикидывая, не путает ли Ольга что-то. Потом сказала деловито, уже на ходу:
— У нас директора сегодня нет, но по поводу ребёнка сейчас позову Петровну. Она с малышами. И да, по-моему, на прошлой неделе точно было два малыша.
Эти слова ударили в Ольгу горячей волной: “точно было”. Значит, шанс есть. Значит, она не зря дошла.
Женщина пошла вглубь помещения и привела с собой шуструю, активную женщину в возрасте, однако старушкой назвать её не поворачивался язык. Она была настолько деятельной, словно в ней самой жила какая-то неугасимая пружина: улыбка — не для красоты, а как привычка держать жизнь на плаву, спина ровная, шаг быстрый.
— Это вы спрашивали про ребёнка? —посмотрела она на Ольгу.
— Да, — мотнула Ольга головой, и почувствовала, как голос пропал. Волнение снова поднялось к горлу, и она боялась, что сейчас выдаст себя одним дрожащим словом.
— А что вы хотите? — продолжала женщина, внимательно приглядываясь.
— Я ищу мальчика, Петеньку Завиваева. Ему всего три месяца. Хотела узнать, у вас он или нет.
Женщина не ответила сразу. На секунду задумалась, будто перебрала в голове всех малышей, что были у неё на руках, на глазах, на совести.
— Петенька у нас есть, — сказала она . — Но вот фамилию я не знаю. Мария Михайловна фамилию не говорила.
Сердце Ольги ухнуло вниз и тут же взлетело: “Петенька у нас есть”. Эти слова могли быть спасением — а могли быть ножом.
— А можно мне на него посмотреть? — спросила Ольга, и сама удивилась, как тихо это прозвучало.
— А вы кто такая будете? — тут же насторожилась женщина.
Ольга почувствовала, как ладони вспотели. Ей нельзя было сказать лишнего. Но и промолчать было невозможно.
— Меня зовут Ольга. Мы с Мариной… с Петиной мамой… из одного города, издалека. К сожалению, она очень сильно болеет и в связи с обстоятельствами не может сама быть. А я обещала ей, что обязательно навещу ребёнка.
Она произнесла это быстро, стараясь держать голос ровным. Внутри всё дрожало: от страха, что её сейчас выставят, и от надежды, что всё-таки пустят.
— А-а-а… — протянула Петровна, и в этом протяжном звуке было что-то такое, от чего Ольга насторожилась. — Значит, это не ваш Петя.
— Почему? — вырвалось у Ольги.
Петровна чуть приподняла подбородок, будто объясняла очевидное:
— Ну почему? У него мамка есть. И вы вот… знакомая его мамки. Значит, мальчик хороший, ухоженный. А нам привезли синюшного, еле живого, всего в корке. Так что поищите своего в другом детском доме.
Ольга будто перестала дышать. “Синюшного… еле живого… в корке…” — каждое слово било в неё, как камень. Она стояла и смотрела на Петровну так, будто пыталась заставить её отменить сказанное одним взглядом.
— А вот этот синюшный… — голос у Ольги сорвался, но она удержалась и договорила, вложив в эти слова всё, что ещё держало её на ногах: — …наш.
Она не знала, почему сказала “наш”. Но в тот миг это было правдой: “наш” — потому что Марина заклинала, потому что кровь Кондрата, потому что её обещание, потому что она уже не имела права отступить.
Петровна посмотрела на неё пристально, и улыбка на её лице погасла, как огонь на сквозняке.
— Как ваш? — спросила она резко. — Две женщины довели ребёнка до такого состояния? Он что, совсем вам не нужен был? А зачем же сейчас его ищете?
Ольга почувствовала, как щеки вспыхнули — не от стыда, а от боли: её судили, не зная ничего. Но оправдываться здесь, перед чужим человеком, она не могла.
— Я вам всё объясню, — сказала Ольга тихо, сдерживая дрожь. — Но только потом. А можно мне взглянуть на Петеньку?
Петровна ещё секунду смотрела на неё, будто решая, кто перед.
— Да взглянуть-то, конечно, можно, — сказала она. — Заодно и удостоверитесь, того вы ребёнка ищете или нет. Хотя зачем его вам искать? Мальчик слабенький, ест плохо.
Она вздохнула и добавила уже другим тоном — не обвиняющим, а усталым, сочувственным:
— Да не выжить ему, наверное. Тут хорошим бы, здоровым детям выжить… а этот чуть дышит.
Эти слова, сказанные буднично, как приговор, ударили Ольгу в самое сердце. Но именно от них в ней проснулась последняя сила: она должна увидеть Петю. Сейчас. Немедленно.
Петровна ещё раз взглянула на Ольгу. Взгляд был короткий, цепкий — как будто она в одно мгновение решала, пускать или нет, верить или нет.
— Ну ладно, — сказала она. — Раздевайтесь. Гвоздок вот тут, на стене.
И пошла вперёд.