Не родись красивой 118
Ольга быстро сняла свой ватник, повесила на гвоздок. Последовала за Петровной.
Они прошли почти в самую дальнюю часть этого большого дома. Коридор тянулся, распространяя запах варёной похлёбки, сырого белья, и сквозь всё это — тонкий плач, который то затихал, то взлетал, как птица.
Оказались в просторной комнате, которая на треть была заставлена кроватями. Кровати стояли тесно, почти вплотную, как будто их ставили не для удобства, а просто чтобы вместить больше. Среди детских стояли две большие кровати — на них лежали рядком совсем младенчики. Завёрнутые в пелёнки и покрытые одним большим толстым одеялом.
У Ольги глаза разбежались. Ей казалось, что детей здесь настолько много, что управиться с ними одному человеку просто не в состоянии. Кто-то плакал — всхлипывая, надсадно. Кто-то дремал, не обращая внимания на шум и гам.
Тут же, около большого круглого подтопка, стоял квадратный деревянный манеж. Он был большой. И в нём сидели, ползали и пытались ходить, наверное, человек пятнадцать малышей. Они кричали, плакали, шумели, тянули руки, цеплялись друг за друга, падали и снова поднимались, как маленькие беспокойные птенцы в тесном гнезде.
Петровна прошла мимо, не обращая на них внимания — не потому, что не жалела, а потому, что жалость здесь давно не помогала. Она подошла к большой кровати, откинула толстое одеяло с краю и достала ребёночка. Потом подошла с ним ближе к Ольге, молча и испытывающе смотрела на неё.
Ольга сразу его узнала.
Да, это был Петенька.
У неё будто внутри всё оборвалось и тут же натянулось новой струной. Она смотрела, боясь вдохнуть громко, чтобы не спугнуть это видение. Петенька лежал тихо, спал. Но сейчас женские руки его разбудили. Он морщился, с неохотой открывал глаза и опять их закрывал.
По взгляду Ольги Петровна поняла: именно этого ребёнка искала эта худая, бледная женщина.
Петровна чуть задержалась, глядя уже не на младенца, а на Ольгу. Сейчас здесь, при дневном свете, она могла рассмотреть её ближе. Она отметила про себя, что эта женщина, назвавшаяся Ольгой, ещё очень молода и, скорее всего, больна. Её бледное, с синевой под глазами, лицо было худым и каким-то неестественно измученным. Тонкие руки, сгорбленная спина делали эту молодую, в общем-то, девушку, намного старше своих лет.
Впрочем, Петровне заглядываться на посетительницу было некогда.
— Я вижу, это ваш Петя, — сказала она.
И Ольга, не отрывая взгляда от ребёнка, согласно кивнула головой.
— Да… это он.
Слова едва выговорились. Они были не речью — признанием, как будто она возвращала себе то, что потеряла.
— Ну, тогда можешь его подержать, — Петровна перешла на «ты» и протянула ребёнка Ольге.
Ольга взяла его на руки. Сквозь пелёнку она чувствовала, насколько он маленький, хрупкий и очень тонкий. Петенька причмокивал губками, шевельнул подбородком и стал кривить ротик, собираясь то ли заплакать, то ли просто скорчить рожицу.
— Есть, наверное, хочет, — сказала Петровна. — Не знаю, чем его до этого кормили, но когда дали молока, так он кричал всю ночь.
Ольга насторожилась.
— Видимо, болел животик, а потом случилось расстройство желудка. И вот теперь кормим его практически забелённой водой.
Ольга с жалостью посмотрела на мальчика и прижала Петеньку к себе — осторожно, как прижимают нечто драгоценное и ломкое. Она понимала, что на долю этого крошечного младенца выпала такая доля, какую и взрослому-то сдюжить не под силу. От этой мысли быстро подступили слёзы. Она их удержала: сейчас нельзя было плакать, сейчас нужно было действовать.
— Вон там около подтопка соска стоит, — продолжала Петровна. — Самая маленькая бутылка — это его. Покорми его. Только едок-то из него очень плохой.
— Да-да… я покормлю, — поспешно сказала Ольга.
Ей стало легче от того, что ей позволили сделать хоть что-то.
Ольга подошла к подтопку, взяла соску. Она оказалась такой большой по сравнению с этим маленьким синим ротиком, что Ольга испугалась: как он возьмёт? Она поднесла соску, но Петенька только слабо шевельнул губами.
— Да ты ему её можешь не совать, — тут же дала наставление Петровна. — Так, брызгай немножко в ротик.
Ольга кивнула и стала осторожно, по капле, по чуть-чуть, лить белую жидкость. Петенька причмокнул раз, другой, и снова затих, будто сил было ровно на эти два движения.
— Меня Маргаритой Петровной зовут, — на ходу сказала Петровна.
И, не задерживаясь, пошла к манежу, где взахлёб плакали сразу несколько детей.
— Ну чего вы тут буяните? Опять Вовка силу свою показывает? — заговорила она, не повышая голоса, но так, что её всё равно слышали. Она погладила маленькую девочку по голове. — Сейчас, Манечка, сейчас… не плачь… возьму тебя.
Ольга осталась с Петенькой на руках. В комнате плакали дети, кто-то звал, кто-то смеялся, кто-то капризничал — а она слышала только одно: слабое дыхание у своей груди и тихое, едва слышное причмокивание. И от этого ей хотелось встать на ноги крепко, потому что теперь у неё появилась задача, которую нужно было выполнить.
Она опять попыталась ребенка кормить. Он вновь проглотил пару глотков и затих. Петенька принимал в себя жизнь по капле, видимо, больше не мог. Пригревшись на руках у Ольги, он задремал: сначала дышал тяжело, с редкими вздрагиваниями, потом ровнее. Ольга держала его и боялась пошевелиться — словно лишнее движение могло нарушить это хрупкое спокойствие. Она водила пальцем по лобику, по голове. Под пальцами ощущалась тонкая кожа — и от этого её сердце сжималось и одновременно наполнялось каким-то тихим, мучительным счастьем: он жив, он тёплый, он у неё на руках.