18 марта 2020 года. Среда. День, который должен был стать рядовым в череде серых будней Первоуральска, но вместо этого превратился в чёрную метку на совести каждого, кто носит погоны. Телефонный звонок не разбудил меня. Я давно не сплю крепко. В 55 лет сон становится таким же рваным, как и совесть старого опера. Но этот звонок взорвал тишину кабинета, как осколочная граната.
Дежурный говорил быстро, глотая окончания, и в его голосе я слышал то, чего презираю больше всего на свете — растерянность.
— Товарищ полковник, у нас 205-е, вернее, пока покушение, но там всё плохо. Крови много, скорая только подъехала.
— Где? — рявкнул я, уже накидывая куртку.
Руки работали на автомате, проверяя карманы. Удостоверение, ключи, пачка сигарет.
— В здании судебного участка номер 8, на Вайнера, прямо на входе.
Я замер. Рука с ключами зависла в воздухе. В висках стукнуло так, будто кто-то ударил изнутри кувалдой.
— Ты что несёшь? — Голос упал до шёпота, от которого у дежурных обычно потеют ладони. — В каком месте? В суде? Ты бредишь?
— Никак нет. Прямо в фойе. Потерпевшая пришла на заседание, нападавший скрылся. Судебный пристав тоже задет. Ранение руки.
Я швырнул трубку на рычаг. Аппарат жалобно дзынькнул. В суде. Это не просто преступление. Это плевок. Это жирный, харкающий плевок в лицо всей системе, каждому из нас. Здание суда — это не просто бетон и стекло. Это храм закона. Место, где человек должен чувствовать себя защищённым, как в бункере. Место, где хаос заканчивается и начинается порядок. А теперь мне говорят, что кто-то решил устроить там бойню?
Я вышел из кабинета, чувствуя, как внутри закипает тяжёлая свинцовая злость. Это не та горячка, что бывает у молодых стажёров. Это холодное бешенство волкодава, который почуял запах чужака на своей территории. Закон — это мой инструмент. Порядок — моя религия. И сегодня кто-то решил, что может вытереть об это ноги.
Дорога до улицы Вайнера заняла 10 минут, но мне они показались вечностью. Я гнал служебную машину, не обращая внимания на знаки. Город плыл за окнами грязным мартовским пятном. Снег, почерневший от выхлопов, лужи, серые лица прохожих. Они шли, уткнувшись в телефоны, и не знали, что в паре кварталов от них рухнул миф о безопасности.
Мои руки сжимали руль до белых костяшек. Я представлял себе его. Кто он? Псих? Террорист, решивший поиграть в Бога? Мой опыт подсказывал последнее. Сильные люди не бьют в спину в общественных местах. Сильные люди не устраивают спектаклей. Это почерк труса, который кусает от страха и собственной никчёмности.
Подъезжая к зданию мирового суда, я увидел проблесковые маячки. Синий и красный свет резал глаза, отражаясь в мокром асфальте. Толпа зевак уже начала собираться. Люди вытягивали шеи, снимали происходящее на камеры телефонов. Им нужно зрелище. Им плевать, что там, за оцеплением, чья-то жизнь, возможно, закончилась навсегда.
Я вышел из машины, хлопнув дверью так, что голуби на карнизе шарахнулись в стороны. Воздух пах сыростью и выхлопными газами, но сквозь этот городской смрад я уже чувствовал другой запах. Запах беды. Он всегда одинаковый. Смесь железа, медикаментов и липкого страха.
— Разойдись! — громко пробиваясь сквозь оцепление.
Сержант полиции, молодой парень с испуганными глазами, дернулся было преградить мне путь, но, увидев моё лицо, отступил. Он узнал этот взгляд. Взгляд человека, который пришёл не протокол описать, а карать.
На крыльце стояла скорая. Задние двери были распахнуты. Врачи суетились, но в их движениях я не видел той резкости, которая бывает при спасении жизни. Они двигались медленно, с какой-то обречённой усталостью. Это был плохой знак. Очень плохой.
Я поднялся по ступеням. Мрамор. Серый, холодный, казённый мрамор. Сколько раз я проходил по таким ступеням, таща в суд очередного подонка? Тысячи раз. Но сегодня эти ступени казались эшафотом. Входная группа, рамка металлодетектора, турникет. Всё это сейчас выглядело как насмешка. Декорация безопасности, которая рухнула от одного удара ножом.
На полу, прямо у поста охраны, расплывалось тёмное густое пятно. Кровь на светлой плитке выглядит неестественно ярко, почти как краска. Я перешагнул через ленту ограждения. Мои ботинки гулко стукнули по полу.
В углу на стуле сидел судебный пристав. Крупный мужик, лицо серое, как штукатурка. Левая рука перевязана, сквозь бинт проступает алое пятно. Он держался за рану здоровой рукой и смотрел в одну точку. В его глазах не было боли, только шок и стыд. Стыд воина, который пропустил удар.
Я подошёл к нему. Он медленно поднял глаза.
— Я не успел, товарищ полковник.
Голос его дрожал.
— Он влетел. Я даже рамку не успел перекрыть. Он сразу к ней. Я кинулся, а он ножом машет, как ветряная мельница.
Я положил тяжёлую ладонь ему на здоровое плечо.
— Ты пытался, — жёстко сказал я. — Ты полез под нож. Это считается. Сиди, врачи сейчас тобой займутся.
Мой взгляд скользнул дальше, туда, где работала следственная группа. Оперативник из местного отдела, фамилию которого я вечно забывал, но лицо знал хорошо, подошёл ко мне. Вид у него был такой, будто его самого только что ударили под дых.
— Докладывай, — потребовал я. Голос звучал сухо, как треск ломающейся ветки.
— Потерпевшая Полина Дракина, 37 лет, пришла на судебное заседание по делу о побоях, административка. Её бывший сожитель, Вячеслав Попов, подкараулил её прямо здесь, на входе.
— Состояние? — перебил я.
Оперативник отвёл взгляд, сглотнул.
— Скончалась, товарищ полковник. В машине скорой помощи. Множественные ножевые, шея, грудь. Он бил наверняка, у неё не было шансов.
Я почувствовал, как мышцы челюсти каменеют. Зубы скрипнули. Полина Дракина, 37 лет. Она пришла сюда за защитой. Она сделала всё по правилам. Не стала терпеть, не спряталась, не убежала в другой город. Она поверила в закон. Она написала заявление, собрала справки, пришла в суд. Она верила, что государство, которое я представляю, способно её защитить. А мы её подвели. Мы все.
Я посмотрел на кровавое пятно. Оно уже начало подсыхать по краям.
— Вячеслав Попов, — произнёс я это имя, пробуя его на вкус. Оно горчило. — Кто таков? Судимости?
— Чист, — ответил оперативник. — В смысле, официальных судимостей нет. Были приводы, жалобы от соседей, но всё по мелочи. Обычный работяга.
— Обычный, — передразнил я.
Моя злость начала трансформироваться. Из горячей волны она превратилась в ледяной кристалл. Обычные работяги не режут женщин в судах.
— Оружие?
— Нож. Хозяйственный, но лезвие длинное. Сбросил на выходе. Эксперты уже упаковали. Свидетели? Полный коридор. Люди в очереди стояли. Плюс пристав, плюс камеры. Всё записано, товарищ полковник.
Я медленно обвёл взглядом холл. Стены, окрашенные в унылый бежевый цвет. Плакаты с информацией о правах граждан. Герб на стене. Всё это сейчас казалось декорацией к дешёвому спектаклю. Вячеслав Попов. Он не просто убил женщину. Он решил показать всем, что он здесь хозяин. Что его желание, его обида, его гнилая ревность важнее всех кодексов и законов, написанных людьми. Он пришёл сюда, зная, что она будет здесь. Он знал, что она беззащитна. Это был акт устрашения, акт террора одного маленького человека против женщины, которая посмела поднять голову.
— Где он сейчас? — спросил я, не сводя глаз с места убийства.
— Объявлен план «Перехват». Ориентировки разослали всем патрулям. Ушёл дворами. Скорее всего, попытается забиться в какую-нибудь нору.
— Нору, — повторил я. — Именно.
Я подошёл к месту, где лежало тело, прежде чем его унесли. На полу осталась лежать маленькая женская сумочка. Простая, чёрная, из недорогого кожзаменителя. Ремешок оторван. Из приоткрытого отделения торчал уголок бумажного платка. Эта деталь ударила меня сильнее, чем вид крови. Обычная жизнь. Обычная женщина. Утром она встала, собралась, возможно, выпила кофе, может быть, поцеловала детей, если они у неё есть. Она шла сюда с надеждой, что этот кошмар с побоями закончится, что суд поставит точку. А суд стал точкой в её жизни.
— Дети у неё есть? — спросил я, не оборачиваясь.
— Трое, — тихо ответил оперативник. — Трое несовершеннолетних.
Слова упали, как камни в пустой колодец. Трое детей. Теперь они сироты. Потому что кто-то решил, что его эго важнее их матери. Потому что система работала со скрипом. Потому что бумажки перекладывали слишком медленно. Я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Физиологическое, животное отвращение. Не к крови, нет. К подлости. Вячеслав Попов не просто убийца. Он вор. Он украл у троих детей мать. Он украл у нас право называть себя защитниками.
Я резко развернулся. Подошвы скрипнули по мрамору.
— Значит так. — Мой голос звучал тихо, но в тишине холла каждое слово отдавалось эхом. — Поднять всех. Уголовный розыск, участковых, ППС. Прочесать каждый подвал, каждый чердак в радиусе пяти километров. Он не мог далеко уйти. Такие, как он, трусливы. Как только адреналин спадёт, он начнёт трястись и искать, где спрятаться.
Оперативник выпрямился, кивнул, то есть резко опустил подбородок, принимая приказ.
— Сделать фототаблицу, изъять записи с камер. Немедленно. Через час я хочу видеть его физиономию на каждом столбе в этом городе, чтобы земля под ним горела.
Я снова посмотрел на пристава. Он всё ещё сидел, баюкая раненую руку.
— Тебе медаль надо, — бросил я ему, — за то, что не зассал. А остальным… — Я не договорил, слова застряли в горле. Остальным, кто допустил это, кто игнорировал звонки, кто писал отписки, им я ничего не скажу. Пока. Сначала я найду того, кто держал нож.
Я вышел из здания суда на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, но он не остудил меня. Наоборот. Внутри меня разгорался пожар. Ярость. Чистая, дистиллированная ярость. Это больше не работа. Это не очередная папка с делом на полке. Это личное. Попов думал, что он наказал её, что он победил. Но он ошибся. Ты просто разбудил того, кто умеет кусать больнее. Ты вызвал на себя гнев не системы, а стаи. И я — вожак этой стаи.
Я достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Руки не дрожали. Они налились тяжестью, готовые хватать, держать, ломать. Дым наполнил лёгкие, немного притупляя запах крови, который, казалось, въелся в слизистую носа.
18 марта. Запомни эту дату, Вячеслав Попов. Это день, когда ты подписал себе приговор. Не тот, что зачитают в суде через год, а тот, который я вынесу тебе при встрече. Приговор на тотальный, унизительный страх. Ты будешь бояться каждого шороха, пока я не сомкну наручники на твоих запястьях.
Я выбросил недокуренную сигарету в урну.
— Поехали, — бросил я водителю, садясь в машину. — В отдел. Поднимай дело по её заявлениям. Я хочу знать каждую букву, которую она писала, каждое слово, на которое мы не ответили.
Машина рванула с места. Мигалка разрезала серый день тревожным светом. Охота началась. И в этой охоте я не буду читать ему права первым делом. Первым делом я посмотрю ему в глаза и увижу там тот момент, когда он поймёт: за всё придётся платить. И цена будет неподъёмной.
Первый этап — осознание масштаба бедствия. Оно пришло, оно здесь, пульсирует в висках. Убита женщина. Мать. Убита в храме закона. Теперь мне нужно понять, как мы до этого докатились, почему её крик о помощи стал просто шумом для тех, кто сидел в тёплых кабинетах. Я чувствовал, как внутри меня включается холодный аналитический механизм, работающий на топливе из ненависти. Мне нужны факты. Мне нужна хронология предательства.
Полина Дракина мертва, но её голос остался в бумагах. И сейчас я буду читать эти бумаги так, как читают священные тексты, с благоговением и ужасом.
Мы подъезжали к отделу. Здание полиции такое же серое и унылое, как и суд, но сегодня оно казалось мне не крепостью, а склепом, где похоронена наша эффективность. Ничего, мы это исправим. Или я сдохну, пытаясь.
Я вышел из машины и быстрым шагом направился ко входу. Дежурный на входе вытянулся в струнку, но я прошёл мимо, не глядя. У меня была цель — найти, догнать, сломать. Но сначала понять, почему она была одна в той мясорубке.
Я открыл дверь своего кабинета, сбросил куртку на стул и включил компьютер.
— Несите всё, что есть на Попова и Дракину! — крикнул я в коридор. — Всё! Участкового ко мне! Начальника службы участковых тоже! Сейчас начнётся разбор полётов. И кому-то будет очень больно!
Но не так больно, как было Полине.
Я сел за стол и сцепил пальцы в замок. Костяшки хрустнули.
— Жди меня, Вячеслав. Я иду. Я лично прослежу за тем, чтобы финал был таким, каким он должен быть. Жёстким, справедливым, окончательным.
Папка с делом легла на мой стол с глухим, плоским звуком. Тонкая. Унизительно тонкая папка для истории, которая закончилась кровью на мраморе. В ней было всего несколько листов, но весила она тонну. Это был вес чужого безразличия.
Я сел в кресло, чувствуя, как пружины жалобно скрипнули под моим весом. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только гудением старого системного блока и моим тяжёлым дыханием. Я не хотел открывать эту папку. Я знал, что там увижу. Хронику объявленной смерти. Но я должен был это прочитать. Я должен был пропустить через себя каждый отказ, каждую отписку, чтобы моя злость получила правильный вектор. Чтобы я ненавидел не абстрактное зло, а конкретные подписи под документами.
Моя рука, грубая, с мозолями от работы на даче и от рукояти пистолета, откинула картонную обложку. Первый лист. Заявление. Датировано 15 октября 2019 года. Почерк у Полины был аккуратный, округлый, учительский, но в конце строк буквы срывались, плясали. Она писала это в состоянии стресса. Я читал и слышал её голос.
«Прошу принять меры. Угрожал убийством. Схватил за шею. Кричал, что если я уйду, то не достанусь никому».
Я закрыл глаза на секунду. 15 октября. Пять месяцев назад. Пять месяцев, за которые можно было спасти человека десять раз.
Переворачиваю лист. Резолюция. Отказать в возбуждении уголовного дела за отсутствием состава преступления. Подпись. Участковый уполномоченный. Старший лейтенант Семёнов. Причина отказа стандартная, как плесень в подвале.
«В ходе проверки установлено, что между гражданами произошёл семейно-бытовой конфликт. Опрошенный гражданин Попов В.А. пояснил, что физической силы не применял, убийством не угрожал, погорячился. С гражданином Поповым проведена профилактическая беседа».
Профилактическая беседа. Эти два слова вызвали у меня спазм в желудке. Я представил эту сцену. Участковый, молодой, уставший от бесконечных жалоб на пьяных соседей и кражи велосипедов, сидит напротив Вячеслава Попова. Попов, наглый, чувствующий свою безнаказанность, улыбается уголками губ. Он понимает: ему ничего не будет, ему просто погрозят пальцем.
«Ну ты это, Слава, не хулигань, баба же».
И Слава согласно опускает голову, изображая раскаяние, а в глазах у него торжество. Потому что он видит: власть беззубая. Власть не хочет возиться.
Я сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.
— Беседа. Ты беседуешь с шакалом о вегетарианстве. Ты пытаешься уговорить опухоль не расти.
Именно тогда, 15 октября, Попов понял: можно. Система дала ему зелёный свет. Она сказала: это ваши семейные дела, разбирайтесь сами. И он начал разбираться. По-своему, по-звериному.
Второй лист. Декабрь 2019 года. Полина пишет снова.
«Подкараулил у подъезда. Порвал куртку, отобрал телефон, разбил об асфальт. Сказал, что кислотой в лицо плеснёт».
Я читал, и буквы расплывались перед глазами от ярости. Это уже не угроза, это нападение, это уничтожение имущества, это реальная опасность. Реакция полиции? Административный протокол, мелкое хулиганство, штраф 500 рублей.
500 рублей. Столько стоила безопасность Полины Дракиной в глазах государства. Цена двух пачек сигарет. Или бизнес-ланча в дешёвой столовой. Попов заплатил эти 500 рублей. Наверняка швырнул купюру с ухмылкой. Для него это была не кара. Это была плата за лицензию на насилие. Он купил право кошмарить её дальше за копейки.
Я швырнул лист на стол. Он пролетел по лакированной поверхности и спланировал на пол. Я не стал его поднимать, пусть лежит там. Там ему и место, на уровне плинтуса, как и совести тех, кто это оформлял.
Дверь кабинета приоткрылась. В проеме показалась голова начальника участковых. Майор, 40 лет, лицо рыхлое, глаза бегают. Он знал, зачем я его вызвал. Он чуял запах грозы.
— Разрешите, товарищ полковник?
— Заходи, — прорычал я, не глядя на него. — Садись.
Он прошёл бочком, сел на край стула, как школьник в кабинете директора. От него пахло дешёвым одеколоном и страхом. Я взял папку и бросил её перед ним.
— Читал?
Он опустил взгляд на картон, кадык у него дёрнулся.
— Читал, — тихо ответил он. — Знаю. Семёнов — мой сотрудник. Он действовал по инструкции.
— По инструкции? — Я подался вперёд, нависая над столом. Мой голос стал тихим и опасным, как шипение газа. — В какой инструкции написано, что нужно ждать трупа?
— Там не было прямых доказательств, — забормотал майор, начиная потеть. — Она сама... Она один раз заявление забрать хотела. Говорила, помирились вроде.
— Помирились? — Я ударил ладонью по столу. Звук был как выстрел. Майор вздрогнул. — Ты серьёзно?! Когда жертва забирает заявление, это не значит, что у них медовый месяц. Это значит, что он её запугал так, что она собственной тени боится. Это значит, что вы не дали ей уверенности, что вы её прикроете.
Майор молчал. Ему нечего было сказать.
— Профилактическая беседа, — я выплюнул эти слова. — Ты хоть понимаешь, что вы сделали? Вы его не остановили. Вы его разозлили. Вы показали ему, что он хозяин положения, что она — никто, а он — мужик, которого даже менты уважают и не трогают. Вы его воспитали, этого убийцу. Вы кормили его безнаказанностью полгода.
Я встал и подошёл к окну. За стеклом серый город жил своей жизнью. Где-то там сейчас прятался Попов.
— Полина Дракина была одна, — сказал я, глядя на грязный снег. — У неё было трое детей и работа, и больше никого. Она пришла к нам, к тебе, к Семёнову. Она просила: «Помогите», а вы ей бумажками рот заткнули.
Я резко развернулся.
— Где Семёнов?
— На выезде, — пролепетал майор.
— Пусть пишет рапорт, — отрезал я. — И ты тоже подумай над своим соответствием. Но это потом. Сначала мы найдём убийцу. И молитесь, чтобы мы нашли его раньше, чем я начну служебную проверку по полной программе. Потому что я эту папку, — я указал пальцем на стол, — я её к делу пришью не как архив, а как обвинительный акт против вашей халатности.
Майор поспешно встал.
— Мы ищем, товарищ полковник. Все ребята на ногах, землю роем.
— Плохо роете, раз он до сих пор на свободе, — буркнул я. — Иди, чтобы духу твоего здесь не было, пока не будет результата.
Он выскочил из кабинета, аккуратно прикрыв дверь. Я остался один. Я снова сел за стол и взял последний документ. Февраль 2020. Очередной отказ.
«В действиях Попова В.А. усматриваются признаки состава преступления, предусмотренного статьёй 119 УК РФ "Угроза убийством", однако, учитывая отсутствие реальных действий, направленных на исполнение угрозы...»
Отсутствие реальных действий. Сегодня утром он совершил эти реальные действия. 12 ударов ножом. В здании суда. Теперь состав преступления есть. Теперь вы довольны? Теперь всё по инструкции?
Я чувствовал, как внутри меня разгорается холодное, расчётливое пламя. Попов — это рука, которая держала нож. Но рукоять этого ножа вложила ему в ладонь наша система, наша лень, наш формализм. Полина Дракина погибла не сегодня. Она погибала каждый раз, когда получала по почте этот казённый конверт с отказом. Её убивали равнодушием. Медленно, методично, месяц за месяцем. Сегодняшний день — это просто финал, эпилог.
Я достал из ящика стола фотографию Попова. С распечатки на меня смотрело обычное лицо. Не урод, не монстр. Короткая стрижка, насупленные брови, тяжёлый подбородок. Глаза пустые, рыбьи. Вячеслав Попов.
— Ты думал, что ты крутой, что ты можешь решать, кому жить, а кому умирать. Ты опирался на наше бездействие, как на костыль. Но теперь костыль выбили.
Я смотрю на твою физиономию, Слава, и вижу не мужчину. Я вижу труса, который бьёт только тех, кто не может дать сдачи. Женщину, детей. Ты чувствовал себя сильным, пока за тобой стояла наша слепота. Теперь я прозрел, и я смотрю прямо на тебя.
Телефон на столе ожил. Я снял трубку мгновенно, не дав ей прозвонить второй раз.
— Слушаю.
Голос оперативника был напряжённым, сбивчивым, на фоне шумел ветер и трещала рация.
— Товарищ полковник, есть зацепка. Камеры системы «Безопасный город» засекли похожего по приметам. Район Шайтанки, частный сектор. Движется в сторону лесополосы. Одет в тёмную куртку, капюшон натянут. Хромает.
— Хромает? — переспросил я.
— Так точно. Видимо, когда убегал, ногу подвернул или спрыгнул неудачно.
Отличная новость. Раненый зверь далеко не уйдёт, но станет опаснее.
— Адрес?
— Последний раз мелькнул на перекрёстке Третьей Интернациональной и Строителей. Десять минут назад.
— Собирай группу, — скомандовал я, вставая. Усталость как рукой сняло. Тело налилось силой. — Я выезжаю. Блокировать квадрат. Никаких сирен. Брать тихо. Если дёрнется — валить на землю жёстко. Но живым. Он мне нужен живым. Он должен посмотреть мне в глаза, прежде чем отправится в клетку.
Я положил трубку, сгрёб папку со стола и сунул её в сейф.
— Пусть лежит. Это моё топливо. Каждая страница в ней — это патрон в моей обойме ненависти.
— Полина, я не смог защитить тебя, когда ты писала эти заявления. Я не знал тебя. Но теперь я знаю всё. Я знаю, как ты боялась заходить в подъезд. Я знаю, как ты вздрагивала от звонка телефона. Я знаю, как ты плакала ночами, обнимая детей, и не знала, что будет завтра. Завтра для тебя не наступило, но для него наступит такое завтра, что он будет молить о вчера.
Я вышел из кабинета, поправляя кобуру. Район Шайтанки, частный сектор, лабиринт из заборов, сараев и собачьих будок. Идеальное место для крысы. Но крысолов уже вышел на охоту. Попов думает, что он охотник, что он хищник, заваливший добычу. Глупец. Он всего лишь падальщик, который откусил кусок мяса и теперь бежит, поджав хвост. А настоящий хищник здесь — я.
В коридоре я столкнулся с тем самым сержантом, что был в оцеплении у суда. Он всё ещё выглядел потрясённым.
— Едешь со мной, — бросил я ему. — За руль.
— Есть, — он выпрямился.
— Гони так, чтобы колеса дымились.
Мы вылетели на улицу. День уже клонился к вечеру. Тени становились длиннее, острее. Город готовился к ночи. Но для Вячеслава Попова ночь наступит раньше. Она наступит в тот момент, когда моя рука ляжет ему на плечо.
Я смотрел в окно на мелькающие дома. Система дала сбой. Глобальный, системный сбой. Участковый Семёнов, майор, судья, которая не успела выйти, пристав, который не успел закрыть рамку — все мы шестерёнки механизма, у которого отвалились зубья. Мы позволили этому случиться. Но есть один закон, который выше инструкций и кодексов. Закон крови, закон возмездия. Если закон не смог защитить невинного, он обязан, просто обязан, раздавить виновного с такой силой, чтобы даже земля содрогнулась. Чтобы другие такие Славы десять раз подумали, прежде чем поднять руку на женщину. Чтобы они знали: за их спинами не будет профилактических бесед. За их спинами будет стоять волкодав. И он не будет разговаривать. Он будет рвать.
Машина вильнула, объезжая яму.
— Быстрее! — рявкнул я. — Каждая минута, которую Попов дышит свободным воздухом, — это оскорбление памяти Полины. Мы едем за тобой, мразь. Папка бездействия закрыта. Открывается папка действия.
Шайтанка встретила нас лаем собак и запахом сырой угольной гари. Частный сектор — это особый мир. Здесь заборы выше человеческого роста, а за ними своя жизнь, скрытая от посторонних глаз. Идеальное место, чтобы исчезнуть. Или сдохнуть.
Машина остановилась на перекрёстке, заглушив двигатель. Тишина навалилась мгновенно, плотная, вязкая. Только ветер гудел в проводах, да где-то далеко стучал молоток.
— Работаем тихо, — скомандовал я, выходя из салона. — Сирены не включать, люстры погасить. Он сейчас на нервах. Любой резкий звук — и он рванёт в лес. А там ищи его до ночи.
Оперативники рассыпались веером. Молодые, злые. Они тоже видели ту кровь в суде. У них тоже чесались руки. Но они ждали моей команды. Для них это охота, для меня — санитарная зачистка.
Я вдохнул холодный воздух, грязь под ногами чавкала, жирная весенняя распутица.
— Третий и четвёртый, в обход, к оврагу, — сказал я в рацию, поднесённую к губам. — Перекройте тропу к реке. Если он уйдёт к воде, мы его потеряем в камышах. Пятый, держи улицу. Я пойду через проулки.
Я двинулся вперёд. Мои тяжёлые ботинки месили грязь уверенно. Я знал этот район. Я знал каждый проходной двор, каждую дыру в заборе. Вячеслав Попов был здесь чужаком. Он городской житель, привыкший к асфальту. Здесь, на этой земле, он был обречён.
Мы шли по следу. Местные жители, заметив нас, спешно прятались за шторами. Они чувствовали напряжение. Они понимали: если здесь полиция в таком количестве, значит, случилось что-то страшное.
В рации треск.
— Вижу движение. Объект в тёмной куртке. Пересекает огород в районе дома номер 42. Хромает сильно. Пытается перелезть через забор.
Я сорвался с места. 55 лет. Суставы уже не те. Дыхалка подводит, если гнать марафон. Но сейчас меня несло вперёд не здоровье, а ярость. Она жгла лёгкие, заставляла мышцы работать на пределе. Я бежал, не чувствуя усталости. Я представлял, как он бежит. Как он дышит.
— Трус! Ты мог стоять над безоружной женщиной с ножом. Ты чувствовал себя Богом. А теперь ты бежишь по чужому огороду, размазывая сопли, и боишься каждого шороха.
Я свернул в узкий проулок между двумя высокими заборами из профлиста. Впереди мелькнула тень. Это был он, Вячеслав Попов. Он выглядел жалко. Куртка расстёгнута, капюшон свалился. Он действительно хромал, волочил левую ногу, припадая на неё при каждом шаге. Он оглянулся. Наши взгляды встретились. Расстояние — метров тридцать. В его глазах я не увидел ни раскаяния, ни злости, только животный ужас. Глаза затравленной крысы, которая поняла, что нора завалена.
— Стоять!
Мой голос прозвучал, как выстрел гаубицы. Не крик, а рык, идущий из самой диафрагмы. Он дёрнулся, как от удара током.