Попытался ускориться, но больная нога подвела. Он поскользнулся на глине, упал на четвереньки, тут же вскочил, весь в грязи. Он не стал сдаваться. Он полез дальше, к полуразрушенному сараю, надеясь проскочить сквозь него. Глупец. Там тупик.
Я нагонял его. Каждый мой шаг приближал момент расплаты. Я слышал его хриплое, сиплое дыхание. Он скулил. Реально скулил, как побитая собака.
— Где твоя смелость, Вячеслав? Где та решимость, с которой ты бил ножом в грудь женщину? Куда она делась? Вытекла вместе с адреналином? Ты — оболочка, пустышка. Внутри тебя нет стержня, только гниль и страх.
Он добежал до стены сарая. Тупик. Слева — забор с колючей проволокой, справа — глухая стена гаража. Он развернулся. Спиной к стене. Грудь ходит ходуном. Руки трясутся. Он выставил их вперёд, ладонями ко мне, в защитном жесте.
— Не надо! — взвизгнул он. Голос тонкий, срывающийся. — Не подходите, я... я ничего...
Я замедлил шаг. Я шёл на него, как асфальтовый каток. Медленно, неотвратимо. Я видел, как его трясёт.
— Ты ничего? — переспросил я тихо. — Ты ничего не сделал?
— Это она! Она меня довела! — выкрикнул он и тут же осёкся, увидев моё лицо.
В этот момент он понял. Он понял, что я пришёл не просто надеть на него наручники. Я пришёл забрать его душу, раздавить его волю.
Я сделал последний шаг. Он попытался дёрнуться в сторону, проскользнуть мимо меня. Рефлексы сработали быстрее мысли. Моя рука метнулась вперёд, схватила его за ворот куртки. Ткань затрещала. Я рванул его на себя и тут же, используя инерцию, швырнул его на землю. Удар тела о грязь был глухим и приятным.
— Лежать! — рявкнул я.
Он попытался встать, барахтаясь в жиже. Я наступил ботинком ему на спину, между лопаток. Придавил. Весь мой вес, все мои девяносто килограммов ненависти вдавили его в землю.
— Руки! — скомандовал я. — Руки за спину, тварь!
Он подчинился не сразу. Он сучил руками, пытаясь защитить лицо от грязи. Ему было неприятно.
— Неприятно? Полине было больно. А тебе просто грязно.
Я схватил его левую руку, заломил за спину. Он взвыл.
— Больно! Руку сломаете!
— А ты о чужой боли думал? — прошипел я ему в ухо, наклоняясь низко. — Когда нож в неё всаживал, ты думал, больно ей или нет?
Щелчок наручников прозвучал, как самая лучшая музыка. Один браслет, второй. Замкнулось. Всё. Охота окончена. Зверь в клетке.
Я рывком поднял его на ноги. Он висел в моих руках, как мешок с тряпьём. Лицо в грязи, из носа течёт кровь. Ударился о землю при падении. Губы трясутся. Я развернул его к себе.
— Смотри на меня! — приказал я.
Он пытался отвести взгляд.
— Смотри на меня!
Я встряхнул его так, что у него клацнули зубы. Он поднял глаза. В них не было ничего человеческого, только липкий, потный страх за свою шкуру. Он уже не думал о Полине. Он не думал о её детях. Он думал только о том, сколько ему дадут и как больно ему будет в камере.
— Ты никто, — сказал я ему, глядя прямо в зрачки. — Ты думаешь, что ты вершитель судеб, а ты просто трусливое пятно на асфальте. И я тебя сотру.
В проулок вбежали оперативники. Тяжёлое дыхание, топот. Они увидели нас. Увидели, что я держу его.
— Взяли? — выдохнул старлей, тот самый, что был со мной в машине.
— Взяли!
Я с отвращением оттолкнул Попова к ним.
— Грузите! Обыскать до нитки, чтобы ни лезвия, ни спички у него не было! Головой отвечайте!
Оперативники подхватили его под руки, грубо, без церемоний. Попов ойкнул, поджал больную ногу.
— В машину его, и врача вызовите в отдел, пусть ногу осмотрит.
Я сказал это не из жалости. Он должен дожить до суда в полном здравии, чтобы прочувствовать каждую секунду своего срока, чтобы не сдох от гангрены раньше времени, облегчив себе участь.
Мы шли обратно к машине. Оперативники тащили Попова, он спотыкался, что-то бормотал. Местные жители уже высыпали на улицу. Стояли у калиток, молча провожали нас взглядами. Кто-то сплюнул на землю, глядя на задержанного. Народный суд. Он самый честный. Они не знают деталей, но они видят суть. Они видят, как здорового мужика волокут в наручниках, и понимают: за дело.
Я шёл позади процессии. Адреналин начал отпускать, и на смену ему пришла свинцовая усталость. Руки были грязными, я вытер их о штаны, но ощущение липкости осталось. Ощущение, что я прикоснулся к чему-то гнилому, заразному. Это ощущение преследует меня всю жизнь. Мы, опера, как ассенизаторы. Мы разгребаем дерьмо, чтобы другие могли жить в чистоте. Но иногда запах въедается так глубоко, что его не смыть никаким мылом.
Мы подошли к служебным машинам. Попова затолкали в УАЗик, в отсек для задержанных. Дверь захлопнулась с металлическим лязгом. Я подошёл к решетке маленького окна. Попов сидел там, сгорбившись, прижав голову к коленям. Он плакал. Плечи его тряслись. Я смотрел на это и чувствовал, как во мне закипает новая волна презрения. Слезы.
— Ты плачешь не потому, что раскаиваешься. Ты плачешь, потому что тебе себя жалко. Тебе жалко свою убогую жизнь, которая теперь полетела под откос. А Полина Дракина не плакала в своих заявлениях. Она просила помощи. С достоинством. Она боролась за себя и детей. А ты сдался ещё до того, как тебя поймали. Ты сдался в тот момент, когда решил, что нож — это аргумент.
Я постучал костяшками пальцев по стеклу. Попов вздрогнул, но голову не поднял.
— Не реви, — сказал я глухо. — Побереги слёзы. Они тебе ещё понадобятся. Впереди долгий разговор.
Я отошёл от машины. Достал пачку сигарет. Пальцы немного дрожали. Отходняк. Зажигалка щёлкнула, огонёк лизнул кончик сигареты. Я глубоко затянулся. Дым был горьким, но он немного прочистил ноздри.
— Операция завершена. Убийца задержан. Формально — успех. Начальство будет довольно. Рапортуем. По горячим следам, в кратчайшие сроки.
Но у меня на душе было пусто. Этот успех не вернёт Полину. Этот успех не сотрёт то кровавое пятно с мрамора в суде. Мы поймали шакала. Но лес от этого не стал безопаснее, пока сама система позволяет шакалам плодиться.
Я посмотрел на небо. Оно было серым, низким, тяжёлым. Начинал накрапывать мелкий, противный дождь. Он смывал следы на грязи, смывал кровь на асфальте. Но память смыть нельзя.
— По коням! — скомандовал я, выбрасывая окурок. — В отдел!
Начинается самое сложное. Не беготня по грязи, а война умов. Допрос. Мне нужно не просто признание. Признание у нас и так есть. Камеры, свидетели, орудие. Мне нужно сломать его защиту. Мне нужно вывернуть его наизнанку и показать ему самому, кто он есть на самом деле. Разрушить его миф о роковой страсти и ревности. Оставить его голым перед лицом содеянного.
Я сел на переднее сиденье.
— Поехали.
Машина тронулась, разбрызгивая лужи. В зеркале заднего вида я видел следующую за нами машину с задержанным. Вячеслав Попов ехал в своё будущее. В 17 лет строгого режима. Но сначала он пройдёт через мой кабинет. И этот этап будет для него страшнее любой зоны. Потому что в зоне он будет одним из многих. А в моём кабинете он будет один на один с правдой. И правда эта будет жестокой.
Мы въехали в город. Огни фонарей, витрины магазинов. Люди спешили домой, к ужину, к теплу. Жизнь продолжалась. Но для троих детей в одной из квартир этого города жизнь остановилась сегодня днем. И для их матери.
Я закрыл глаза и снова увидел лицо пристава, его растерянность. Система. Мы все часть её. И я тоже. Я ловлю их, сажаю, а они выходят и снова берутся за ножи, или другие приходят на их место. Может быть, я просто вычерпываю море ложкой? Может быть. Но пока я держу эту ложку, я буду черпать. До последнего вздоха. Потому что если я остановлюсь, то кто тогда встанет между ними и людьми?
— Товарищ полковник, — голос водителя вырвал меня из раздумий. — Приехали.
Ворота отдела полиции открывались медленно, с натужным скрипом. Мы заехали во внутренний двор. Здесь пахло бензином и казёнщиной. Двери машины сопровождения открылись. Попова выволокли наружу. Он уже не сопротивлялся. Ноги его едва держали. Он обмяк. Превратился в безвольную куклу.
— В допросную его, — приказал я, выходя из машины. — Никаких разговоров с ним. Воды не давать пока. Пусть посидит, подумает. Пусть тишина на него надавит. Я зайду через десять минут.
Я смотрел, как его ведут по коридору. Сутуленная спина, грязные джинсы, наручники за спиной. Ничтожество. Обычное, серое, трусливое ничтожество, возомнившее себя вершителем судеб.
Я поднялся к себе в кабинет. Мне нужно было умыться, смыть с себя эту грязь Шайтанки и подготовиться. Через 10 минут я войду в ту комнату, и там не будет следователя и подозреваемого. Там будет человек и нелюдь. И я заставлю его понять разницу.
Часть третья окончена. Шакал в клетке, но он ещё не раздавлен. Физически он пойман, но морально он, возможно, всё ещё считает себя правым. Довела, сама виновата. Эти мысли наверняка крутятся в его пустой голове. Моя задача в следующей части — выбить из него эти мысли, уничтожить его самооправдание, сделать так, чтобы он сам себе стал противен. Это будет не допрос. Это будет вивисекция души.
Я стоял перед зеркалом в мужском туалете. Из крана с шипением била ледяная вода. Я плеснул её в лицо, смывая дорожную пыль и липкое ощущение прикосновения к грязи. Вода обжигала кожу, приводила мысли в порядок, замораживала горячую ярость, превращая её в холодный, острый скальпель. Мне не нужны были эмоции там, в допросной. Эмоции — это для людей. А я сейчас заходил туда не как человек. Я заходил как функция. Как молот, который должен разбить скорлупу и достать оттуда гнилую сердцевину.
Я вытер лицо жёстким бумажным полотенцем, скомкал его и швырнул в урну. Взгляд в зеркало. Пятьдесят пять лет. Глубокие морщины, тяжёлые веки. Глаза, видевшие слишком много зла.
— Пора, — сказал я своему отражению.
Коридор отдела был пуст. Дежурная часть гудела где-то вдали. Телефоны, голоса. Всё это осталось там, в мире живых. Здесь, в крыле следствия, стояла тишина. Я подошёл к двери допросной номер 3. Взялся за ручку. Она была холодной. Вдох. Выдох. Я открыл дверь и вошёл.
Комната была маленькой. Стены выкрашены в тот же тоскливый цвет, что и коридоры суда. Стол, привинченный к полу, два стула. Лампа под потолком гудела, как растревоженный улей. Вячеслав Попов сидел сгорбившись. Одна рука пристегнута наручником к металлической петле на столе, вторая лежала на колене. Он уже немного отмылся от грязи, дежурный дал ему влажные салфетки, но запах страха и немытого тела никуда не делся. Он поднял на меня глаза, красные, воспаленные, в них читалась надежда на диалог. Он ждал, что я начну орать, бить кулаком по столу, требовать признания. Он был готов к обороне.
Но я молчал. Я медленно подошел к столу, отодвинул стул. Ножки противно скрипнули по линолеуму. Сел. Положил перед собой чистый лист бумаги и ручку. И стал смотреть на него. Просто смотреть, в упор, не мигая. Тишина в комнате становилась плотной, тяжелой, как могильная плита. Она давила ему на уши. Он заерзал, облизнул пересохшие губы.
— Я... я хочу объяснить, — просипел он наконец. Голос его дрожал. — Вы не понимаете. Это все... это нервы. Я ее любил.
Я не шелохнулся. Лицо мое оставалось каменным.
— Любил? — переспросил я тихо. Слово прозвучало чужеродно в этих стенах. — Ты произносишь это слово своим ртом, тем самым, которым ты сейчас дышишь?
— Да, любил, — он попытался выпрямиться, набрать в грудь воздуха, изобразить из себя жертву обстоятельств. — Мы три года жили, я для нее все, а она... Она начала хвостом вертеть, уходить хотела. Я просто хотел поговорить, остановить ее.
Я усмехнулся. Коротко. Зло.
— Поговорить, — повторил я. — С ножом в рукаве, в здании суда. Отличный способ вести диалог, Вячеслав. Очень убедительный.
Я подался вперед. Мои глаза впились в его переносицу.
— Заткнись.
Он опешил. Рот его полуоткрылся.
— Заткнись и слушай меня. — Мой голос стал тихим, почти шепотом, но в нем звенела сталь. — Ты сейчас сидишь здесь и думаешь, что ты герой трагедии. Отелло из Первоуральска. Ты думаешь, что совершил поступок сильного мужчины, который наказал неверную женщину.
Я сделал паузу.
— Но я смотрю на тебя и не вижу мужчины. Я вижу слизняка.
Вячеслав Попов дернулся, как от пощечины.
— Зачем вы так? Я не…
— Ты именно это, — перебил я, не повышая голоса. — Ты пустое место. Ты трус.
Я начал загибать пальцы. Медленно, демонстративно.
— Первое. Ты бил ее, когда вы жили вместе. Бил женщину. Это делает тебя слабаком. Сильный мужчина не поднимает руку на тех, кто слабее. Сильный мужчина защищает. А ты самоутверждался. Ты чувствовал себя королем на кухне, когда она плакала. Тебе нравился ее страх. Он питал твое ничтожное эго.
Попов опустил глаза.
— Она меня провоцировала, — буркнул он.
— Провоцировала? — Я рассмеялся, и этот смех был страшнее крика. — Чем? Тем, что хотела жить спокойно? Тем, что не хотела быть твоей боксерской грушей? Второе?
Я загнул второй палец.
— Ревность. Ты говоришь «ревность», а я слышу «страх». Ты не ревновал ее, ты боялся. Ты до дрожи в коленях боялся, что она уйдет от такого ничтожества, как ты, к нормальному мужику, к тому, кто не пьет кровь, кто работает, кто уважает. Ты посмотрел в зеркало и понял: ты не конкурент, ты ноль. И единственный способ удержать ее — это приковать цепью страха.
Он молчал. Его лицо пошло красными пятнами. Я бил в точку. Я сдирал с него кожу оправданий слой за слоем.
— Третье. — Я наклонился к нему через стол. — Место убийства. Суд. Ты пришел туда, где она искала защиты. Ты знал, что там она расслабится. Ты ударил в спину. Ты не вызвал ее на разговор лицом к лицу. Ты подкрался, как шакал, и ударил из-под тишка.
Я взял со стола фотографию с места происшествия, ту самую, где на полу расплывалось пятно, и швырнул ее ему в лицо. Листок ударился о его щеку и упал на стол.
— Смотри! — рявкнул я. — Смотри на свою любовь!
Он зажмурился.
— Смотри, тварь!
Я схватил его за подбородок и насильно повернул лицо к фотографии.
— Это ты сделал. Ты расписался в собственной импотенции. Ты не смог стать ей мужем. Ты не смог стать ей опорой. Ты смог стать только ее палачом.
— Я не хотел убивать, — взвыл он. Слезы потекли по его щекам. — Я хотел напугать. Я просто... Нож сам...
Я с брезгливостью вытер руку о штанину.
— Нож — это кусок железа, им режут хлеб, а убивает рука и голова. Ты взял его из дома, ты положил его в карман, ты прошел с ним через весь город, ты ждал, ты планировал. Не ври мне про аффект. Аффект длится секунды, а ты вынашивал свою злобу месяцами.
Я встал и начал ходить по тесной камере. Четыре шага туда, четыре обратно.
— Знаешь, кто ты, Вячеслав? Ты ошибка. Ты брак эволюции. У Полины Дракиной было трое детей. Она их растила, она работала, она боролась. В ней было больше мужества, чем во всем твоем роду. Она пошла в суд против тебя, зная, какой ты псих. Это поступок воина.
Я остановился за его спиной, наклонился к его уху.
— А ты? Ты напал на женщину при исполнении, на безоружную. Ты думал, что все увидят, какой ты грозный? Нет, все увидели, какой ты жалкий. Сейчас весь город, вся страна посмотрит новости и скажет: «Фу, какая мразь». Никто не скажет: «О, какая драма!» Все скажут: «Подонок!»
— Меня посадят, — прошептал он, уткнувшись носом в стол.
— Посадят? — я усмехнулся. — О, да, тебя посадят. Но это не главное. Главное, кем ты туда войдешь?
Я вернулся на свое место.
— Ты войдешь туда не как мужик, убивший за честь. Ты войдешь туда как дешевый душегуб. Зэки не любят таких, как ты, тех, кто режет баб. Там за забором тоже есть иерархия. И ты в ней будешь на самом дне, потому что даже у преступников есть понятие о силе, а в тебе силы нет.
Вячеслав Попов плакал навзрыд. Он размазывал сопли по лицу свободной рукой. Его трясло. Это было не раскаяние перед Богом, это было крушение его маленького, убогого мирка, в котором он был главным. Я разрушил этот мир, я показал ему его истинное отражение, и оно было уродливым.
— Полина, — произнес я ее имя четко, с уважением. — Она будет жить в памяти детей, как герой, как мама, которая сделала все, чтобы их защитить. А ты? Ты исчезнешь. Тебя забудут через неделю. Ты станешь просто номером в картотеке. Заключенный Попов. Ни имени, ни фамилии. Просто кусок мяса в робе.
Я достал из папки протокол допроса.
— Пиши, — бросил я ему ручку.
Он посмотрел на меня мутными глазами.
— Что писать?
— Все. Как готовился, как шел, как ненавидел, как боялся, что она уйдет. И главное, напиши правду. Не про любовь, а про то, что ты хотел владеть ей, как вещью.
— Я не могу. Руки трясутся.
— Пиши! — гаркнул я так, что лампа под потолком, казалось, мигнула. — Имей смелость хотя бы сейчас не юлить. Будь мужиком хотя бы на бумаге, раз в жизни не получилось.
Он взял ручку. Его пальцы ходили ходуном, но он начал выводить буквы.
— Я — Попов Вячеслав...
Я смотрел, как он пишет. Ломаный, уродливый почерк. Я видел, как с каждым словом он становится все меньше. Он сдувался, как проколотый мяч. Вся его напускная бравада, вся его агрессия испарились, осталась только серая, липкая субстанция. Я не чувствовал удовлетворения, я чувствовал только брезгливость. Как такая ничтожная тварь могла оборвать жизнь такого человека, как Полина? Почему природа позволяет таким сорнякам душить цветы?
Минут через двадцать он закончил. Подписал. Отложил ручку. Листок был исписан полностью. Я взял его двумя пальцами, словно он был заразным. Пробежал глазами по строкам. «Признаю. Нанес удары. Хотел наказать». «Наказать». Он все еще использует это слово.
— Ты никого не наказал, Слава, — сказал я тихо, убирая протокол в папку. — Ты наказал только себя. Ты вычеркнул себя из жизни. Семнадцать лет, а может и двадцать. Ты выйдешь стариком, никому не нужным, больным стариком. У тебя не будет ни дома, ни семьи, ни детей. Ты сдохнешь под забором, и никто не придет на твою могилу. А у ее детей будут внуки, и они будут помнить бабушку Полину, а про тебя им даже не расскажут. Ты — пустота.
Я подошел к двери, постучал дежурному.
— Уводите, — бросил я вошедшему конвойному.
Попов поднял голову.
— А адвокат? — жалко спросил он.
Я даже не обернулся.
— Тебе он не поможет. Тебе уже никто не поможет. Ты один. Навсегда.
Дверь за мной захлопнулась. Я снова оказался в коридоре. Воздух здесь казался чистым по сравнению с тем болотом, что было внутри. Я прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Четвертая часть окончена. Я сломал его. Он признался. Он понял, что он — ничто. Но легче мне не стало. Передо мной стояла еще одна задача, самая тяжелая — тяжелее, чем погоня, тяжелее, чем допрос убийцы. Разговор с матерью Полины. Встреча с горем лицом к лицу. Там я не смогу быть волкодавом. Там мне придется быть человеком, который не уберег. Там мне придется смотреть в глаза женщине, которая потеряла дочь, и отвечать за всю ту систему, мундир которой я ношу.
Я открыл глаза. Мой взгляд упал на часы. Время шло. Вячеслав Попов уже в прошлом. Он — отработанный материал. Впереди — живая боль. И я должен принять ее удар на себя. С честью. Насколько это вообще возможно в этой проклятой ситуации?
Коридор, отделяющий допросную от моего кабинета, показался мне бесконечным тоннелем. Я шел по нему, чувствуя, как с каждым шагом с меня осыпается каменная корка, в которую я заковал себя для разговора с Поповым. Там, за железной дверью, я был палачом, ментальным прессом. Здесь, в этом коридоре, мне нужно было совершить невозможное превращение. Мне нужно было стать человеком, потому что там, в моем кабинете, меня ждала мать Полины, Екатерина Андреевна. Я знал ее имя и отчество из материалов дела, но еще ни разу не видел.
Я остановился перед дверью. Глубокий вдох. Воздух в легких застрял тяжелым комом. Я посмотрел на свои руки. Они были чистыми, но мне все казалось, что на них остались невидимые следы той грязи, в которой я валял убийцу. Я одернул китель, поправил воротник.
— Соберись. Сейчас не время для твоей рефлексии. Сейчас ты — лицо государства, того самого государства, которое не уберегло ее дочь. И ты должен принять этот удар, не моргнув глазом.
Я открыл дверь. Она сидела на стуле у стены, сжавшись в комок, словно пытаясь занимать как можно меньше места в этом казенном пространстве. Маленькая, сухонькая женщина в темном платке. Ее пальцы, узловатые, натруженные, судорожно теребили ручки старой сумки. Увидев меня, она встрепенулась, попыталась встать.
— Сидите, сидите, ради Бога! — Я сделал быстрый шаг к ней, выставив ладонь в успокаивающем жесте. Голос мой звучал глухо, но я старался убрать из него все те металлические нотки, которыми только что резал Попова. — Не вставайте, Екатерина Андреевна!
Я прошел к своему столу, но садиться в кресло не стал. Это казалось неправильным — возвышаться над ней. Я придвинул второй стул и сел напротив, почти вплотную. Так, чтобы между нами не было барьеров из папок и компьютеров.
— Я — следователь, который ведет дело, — представился я. — Меня зовут... — Я назвал свое имя и отчество полностью, четко. — Примите мои глубочайшие соболезнования. Я знаю, что эти слова сейчас пустые, но...
Она посмотрела на меня. Я видел много горя за тридцать лет работы. Я видел истерики, когда люди выли, катались по полу, рвали на себе волосы. Я видел ступор, когда человек превращался в манекен. Но в ее глазах было другое. В них была выжженная пустыня. Это были глаза человека, у которого вырвали сердце, а он почему-то продолжает дышать и смотреть. В них не было слез. Слезы, наверное, кончились еще там, когда ей позвонили. Осталась только черная, бездонная тоска и немой вопрос.
— Вы его поймали? — спросила она. Голос у нее был тихий, шелестящий, как сухая листва.
— Да, — твердо ответил я. — Поймали. Он арестован. Он уже дал признательные показания. Он сидит в камере и больше никогда не выйдет на свободу, пока я ношу эти погоны.
Она медленно кивнула. Это известие не принесло ей облегчения. Никакое возмездие не вернет ей дочь.
— Полина! — она произнесла имя, и губы ее дрогнули. — Она ведь говорила. Она ходила к вам. Писала.
Вот он, удар, прямо в солнечное сплетение, без крика, без обвинений, просто констатация факта. Она ходила к вам. Я почувствовал, как краска стыда, горячая и едкая, заливает шею. Мне хотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть, раствориться, но я не имел права. Я не имел права отводить взгляд. Я смотрел ей в глаза и держал этот удар.
— Я знаю, Екатерина Андреевна, — тихо сказал я. — Я поднял все ее заявления, каждую бумагу. Я знаю, что участковый бездействовал. Я знаю, что ей отказывали. — Я сделал паузу. Мне нужно было подобрать слова, которые не звучали бы как оправдания, потому что оправданий нет. — Те, кто это допустил, кто игнорировал ее просьбы — они ответят. Я вам обещаю. Это не вернет Полину, я понимаю. Но я лично займусь тем, чтобы каждый, кто поставил подпись «отказать», вылетел со службы с волчьим билетом, а если получится, пошел под суд за халатность.
Она слушала меня, но я видел, что мои обещания мести ей сейчас безразличны. Ей не нужна месть бюрократам, ей нужна дочь.
— Она была такая сильная, — вдруг заговорила она, глядя куда-то мимо меня, в стену. — Троих тянула. Славка этот, он же пил кровь из нее годами. То придет, то уйдет. Денег не давал, ревновал к каждому столбу. Она терпела. Ради детей терпела, думала, отец все-таки. А потом решила, все, хватит.
Екатерина Андреевна перевела взгляд на меня. В ее глазах блеснула влага.
— Вы знаете, как ей страшно было. Она мне звонила вечером, говорила: «Мама, он под окнами стоит, смотрит». А я ей: «Доченька, вызывай полицию». А она: «Вызывала, мам». Они приехали, посмеялись и уехали. Сказали: «Помиритесь».
Я сжал кулаки так, что ногти впились в кожу до боли. Я ненавидел сейчас своих коллег больше, чем преступников. Посмеялись. Твари. Ленивые, равнодушные твари в погонах.
— Она сегодня утром такая красивая была, — продолжала она, и по ее морщинистой щеке поползла первая слеза. — Собралась в суд. Блузку белую надела. Говорила: «Все, мама, сегодня все закончится. Суд решит, и он отстанет». Закончилось.
В кабинете повисла тишина. Только тикали настенные часы, отмеряя секунды новой реальности, в которой Полины больше нет. Я встал, подошел к кулеру, налил воды в пластиковый стаканчик. Руки мои двигались осторожно, плавно. Я поставил стакан на стол.
— Выпейте, Екатерина Андреевна.
Она взяла стакан двумя руками, как ребенок, и сделала маленький глоток. Зубы стукнули о пластик.
— Дети, — прошептала она. — Трое внуков. Старшему двенадцать, младший пять. Они еще не знают. Я их соседке оставила. Что я им скажу?
Вопрос повис в воздухе тяжелой гирей.
— Скажите правду, — ответил я, снова садясь напротив. — Не сразу, но правду. Что их мама была героем. Что она боролась за их спокойствие.
Мне нужно было переходить к формальностям. Это была самая мучительная часть. Протокол допроса потерпевшей, в данном случае представителя потерпевшей, казенные вопросы о датах, адресах, характеристиках. Я пододвинул к себе бланк.
— Екатерина Андреевна, мне нужно задать вам несколько вопросов. Это необходимо для суда, чтобы этот... чтобы Попов получил максимальный срок. Вы сможете?
Она выпрямилась, вытерла слезу концом платка. В этом движении я увидел ту же силу, что была у Полины, силу женщины, которой больше не на кого надеяться, кроме как на себя.
— Спрашивайте, — сказала она твердо.
И мы начали. Я писал, а она говорила. Она рассказывала не сухие факты. Она рассказывала историю жизни, историю борьбы. Когда они познакомились, он нормальным казался. Тихий такой. А потом, как подменили. Стал считать, что она его вещь. Туда не ходи, это не надевай. Телефон проверял. Я записывал. Характеризуется отрицательно. Склонен к тотальному контролю. Проявлял агрессию на бытовой почве. Мои сухие формулировки ложились на бумагу, кастрируя живую боль, превращая ее в доказательную базу. Но я старался сохранить суть.
— Он бил ее? — спросил я, не поднимая глаз от бумаги.
— Бил. Синяки были. Она замазывала, чтобы дети не видели. Я ей говорила: «Уходи», а она боялась. Он грозился: «Уйдешь, убью тебя и детей».
Я стиснул ручку.
— Он угрожал детям?
— Говорил, в детский дом сдам, если рыпаться будешь, или спалю квартиру.
Это было важно. Это были отягчающие. Я фиксировал каждое слово. Теперь это не просто убийство на почве ревности. Это убийство с особой жестокостью, с предварительными угрозами в адрес несовершеннолетних. Я закопаю его этими бумагами. Я сделаю так, что судья, читая это дело, будет испытывать то же отвращение, что и я.
— А суд? — она запнулась. — Как это могло случиться в суде? Там же охрана, там же приставы.
Я поднял на нее глаза. Я не мог врать ей про стечение обстоятельств.
— Это наш провал, Екатерина Андреевна, — сказал я прямо. — Охрана была. Пристав был. Он пытался его остановить. Он ранен. Но этого оказалось мало. Система безопасности не сработала. Мы не ожидали такой наглости.
— Не ожидали, — эхом повторила она. — А Полина ожидала. Она знала, что он способен, а вы ей не верили.
Этот диалог выматывал меня сильнее, чем рукопашная схватка. Я чувствовал себя виноватым за каждый погон в этой стране.
— Я обещаю вам, — сказал я, глядя ей в глаза. — Следствие будет проведено в кратчайшие сроки. Мы не упустим ни одной детали. Никаких смягчающих обстоятельств у него не будет. Я лично буду сопровождать это дело в суде. Я не позволю ему изображать жертву.
Продолжение следует