Она посмотрела на меня долгим изучающим взглядом, будто сканировала мою душу.
— Вы злитесь, — вдруг сказала она.
Я удивился.
— Что?
— Вы злитесь, я вижу. У вас руки сжаты. И глаза злые.
— Я зол на преступника, — ответил я сдержанно.
— Нет, — она покачала головой. — Вы на себя злитесь. И на своих.
Она была права. Эта старая женщина, убитая горем, видела меня насквозь.
— Может быть, это и хорошо, — тихо добавила она. — Злость — это сила. Если вы злитесь, значит, вы не такой, как тот участковый. Значит, вы его посадите.
— Посажу, — выдохнул я. Слово офицера.
Мы закончили через час. Протокол был подписан. Ее подпись, дрожащая, неуверенная, стояла под сухими строчками показаний. Я встал, чтобы проводить ее.
— Вам есть кому помочь? — спросил я. — Родственники? Соседи?
— Сестра приедет завтра, — ответила она, поднимаясь. — Справимся. Детей надо поднимать. Теперь я за них отвечаю.
Она поправила платок. В этом жесте было столько достоинства, что мне захотелось отдать ей честь.
— Екатерина Андреевна, — я задержал ее у двери. — Я дам вам свой личный номер. Не рабочий, а личный. Если кто-то... Кто-то из родственников Попова или друзья его, если хоть кто-то косо посмотрит в вашу сторону или в сторону детей, звоните в любое время суток, днем, ночью, неважно, я приеду. Вы меня поняли?
Она посмотрела на меня с благодарностью. Впервые в ее глазах мелькнуло что-то теплое.
— Спасибо, сынок, — сказала она.
Это слово «сынок» от женщины, которая всего на десять-пятнадцать лет старше меня, резануло по сердцу.
— Идите, — сказал я мягко, — водитель вас отвезет домой.
Я распорядился. Она вышла, дверь закрылась. Я остался один в кабинете. Тишина навалилась на меня, плотная, звенящая. Я подошел к окну. На улице уже стемнело. Фонари освещали грязный двор отдела. Я видел, как она вышла из здания, как села в нашу служебную машину. Она уехала в свою пустую квартиру, где ей предстоит самая страшная ночь в ее жизни. А потом утро, когда нужно будет сказать троим детям, что мамы больше нет.
Я отвернулся от окна. Ярость, которую я заморозил на время разговора, начала оттаивать. Но теперь это была не горячая вспышка, а тяжелая холодная лава. Они убили ее. Не только Попов. Семенов, который писал отказы. Майор, который подписывал их не глядя. Судьи, которые назначали штрафы по пятьсот рублей. Законодатели, которые декриминализировали побои. Мы все соучастники. Полина Дракина пришла к нам за помощью. Она стучала во все двери, а мы открыли ей только одну дверь. В морг.
Я подошел к сейфу, достал оттуда бутылку дешевой водки, которую хранил для особых случаев. Но пить не стал. Посмотрел на нее и поставил обратно. Не сегодня. Сегодня я должен быть трезвым. Мой разум должен быть острым, как бритва. Я сел за стол и придвинул к себе папку с делом. В ней теперь лежали два новых документа. «Протокол допроса убийцы» и «Протокол допроса матери». Два полюса. Тьма и свет. Подлость и горе. Между ними я. И моя задача сделать так, чтобы тьма была наказана по всей строгости закона, который она растоптала.
А Семенов? Я взял телефон, набрал номер начальника кадров.
— Привет, — сказал я, не заботясь о приветствиях. — Семенов, участковый. Подготовь его личное дело и рапорт на увольнение по отрицательным мотивам.
— Нет, он еще не написал, но он напишет. Или я его сам напишу, его кровью.
— Да, я серьезно. Завтра утром у меня на столе.
Я положил трубку. Это был маленький шаг, капля в море. Но я начну с этого. Сначала зачистка своих рядов, потом суд. Я буду сидеть в зале суда и смотреть на Попова. Я буду смотреть, как он корчится в клетке. И я буду помнить глаза Екатерины Андреевны. Ее сухое «спасибо, сынок» теперь весит для меня больше, чем все медали на моем кителе. Впереди суд. Место, где все началось, и место, где все должно закончиться. Но я знаю, для меня это не закончится никогда. Лицо Полины с фотографии, лицо ее матери, они останутся со мной, как и лица всех тех, кого я не спас. Волкодав стар, он устал, но у него еще есть зубы, и он не разожмет челюсти, пока справедливость, пусть даже запоздалая, не будет восстановлена.
Суд — это театр. Всегда был и всегда будет. Декорации из дубовых панелей, костюмы с манжетами, ритуальные фразы, отшлифованные столетиями. Но в этом конкретном случае, когда я вошел в зал заседаний, я чувствовал себя не зрителем, а человеком, которого заставили смотреть на вскрытие без наркоза. Прошло полгода. Осень уже вступила в свои права, окрасив Первоуральск в цвета ржавчины и мокрого асфальта. Слякоть на улице напоминала тот мартовский день, но теперь воздух был холодным и прозрачным.
Я занял место в первом ряду, сразу за спиной прокурора. Скамья была жесткой, неудобной, словно специально сделанной так, чтобы никто не мог расслабиться. Слева сидела Екатерина Андреевна, она еще больше ссохлась за эти месяцы. Черный платок стал ее второй кожей. Она сидела прямо, положив руки на колени и смотрела только в одну точку, в точку, где находилась клетка. Вячеслав Попов был там. Аквариум из пуленепробиваемого стекла. Внутри он. Он изменился, поправился на казенных харчах, лицо стало гладким, бледным, лишенным того загара, что бывает у рабочих людей. Он был чисто выбрит, одет в аккуратный свитер, который, видимо, передала сердобольная родня.
Он старательно играл роль. Роль оступившегося. Роль жертвы обстоятельств. Голова опущена, плечи сведены. Он не смотрел в зал. Он боялся встретиться взглядом с матерью той, кого зарезал. И со мной. Особенно со мной. Судья, женщина с уставшим лицом и безупречной укладкой, вошла стремительно.
— Встать! Суд идет!
Мы встали. Шум отодвигаемых стульев, шелест одежды. Началось. Процесс тянулся, как густая патока. Монотонное чтение материалов дела, том первый, том второй. Экспертизы, протоколы, показания. Я слушал и сжимал зубы так, что сводило скулы. Для них, для суда, это была просто работа с документами. Сухие формулировки — множественные колото-резаные, повреждения крупных сосудов, смерть наступила в результате острой кровопотери. За этими словами я видел, как жизнь вытекала из Полины на мраморный пол. Я видел ужас в ее глазах, который зафиксировали камеры наблюдения. А Попов сидел и слушал это, иногда кивая, будто соглашаясь с тем, что «да, было дело, неприятно вышло».
Потом дали слово ему. Вячеслав встал, он теребил край свитера.
— Ваша честь, — голос его был тихим, заискивающим. — Я очень раскаиваюсь. Я не хотел. Это... это как туман. Я ее любил больше жизни, я просто хотел семью сохранить, а она не слушала, я был в состоянии аффекта.
Аффект — красивое слово, спасательный круг для подонков. Он выучил его в СИЗО. Адвокат, назначенный государством, наверняка подсказал. «Дави на чувство, Слава, скажи, что ревность затмила разум». И он давил. Он рассказывал, как страдал, как переживал разрыв. Он пытался выставить Полину виноватой, мол, она была холодна, она игнорировала его чувства. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается волна физиологического отвращения. Хотелось перепрыгнуть через барьер, разбить это стекло и заткнуть ему рот.
— Ты не любил ее, тварь, ты любил свою власть над ней, и убил ты ее не от любви, а от бессилия.
Я бросил взгляд на Екатерину Андреевну. Она не плакала, она словно окаменела. Каждое слово убийцы было для нее ударом хлыста, но она не подавала виду. Железная женщина. Судья слушала внимательно, делала пометки. Ее лицо ничего не выражало. Профессиональная маска.
— Подсудимый, вы нанесли двенадцать ударов. Это тоже от любви? — спросила она ровным голосом.
Попов шмыгнул носом.
— Я не помню, Ваша честь. Я ничего не помню. Руки сами.
Ложь. Я помню протокол допроса. Он помнил все. Он помнил, как она упала, помнил, как хрипела, он помнил, как сбросил нож в урну. А теперь у него амнезия. Адвокат начал свою речь.
— Прошу учесть смягчающие обстоятельства. Ранее не судим. Положительные характеристики с места работы. Явка с повинной.
Явка с повинной? Я чуть не рассмеялся в голос. Мы ловили его в грязи в частном секторе, когда он бежал, поджав хвост. Это называется явка с повинной? Юридически, да. Он написал признание сразу после задержания. Фактически, это был жест отчаяния загнанной крысы.
Настала моя очередь давать показания. Я вышел к трибуне. Зал затих. Я положил руки на деревянную стойку, посмотрел прямо на Попова. Он дернулся, попытался спрятаться за спину конвоира, сидевшего рядом с клеткой.
— Свидетель, расскажите об обстоятельствах задержания и ходе следствия, — произнесла судья.
Я говорил четко, рублено. Я не использовал эмоции. Я использовал факты, но укладывал их так, чтобы они звучали как приговор еще до приговора.
— Подсудимый был задержан в ходе розыскных мероприятий, пытался скрыться, оказал пассивное сопротивление. В ходе следствия установлено, что преступление было тщательно спланировано, нож был взят из дома заранее. Маршрут передвижения потерпевшей был изучен. Никакого аффекта. Холодный, циничный расчет.
Я сделал паузу и добавил, глядя в глаза судье.
— Ваша честь, это не просто убийство. Это казнь. Публичная казнь, совершенная в здании, которое символизирует закон. Подсудимый не просто убил женщину, он плюнул в лицо государству. Он показал, что для него нет правил. Его мотив не ревность, а ущемленное самолюбие тирана, потерявшего контроль над жертвой.
Адвокат Попова вскочил.
— Протестую. Свидетель дает оценочные суждения.
— Отклонено, — спокойно сказала судья. — Продолжайте.
Но мне больше нечего было сказать. Я сказал главное. Я сорвал с него маску несчастного влюбленного и показал его истинное лицо, лицо труса, который бьет в спину. Прения сторон закончились, суд удалился в совещательную комнату. Перерыв. Мы вышли в коридор. Екатерина Андреевна подошла к окну.
— Сколько ему дадут? — спросила она.
— Прокурор запросил восемнадцать, — ответил я. — Это почти максимум по этой статье. Учитывая все, думаю, дадут близко к этому.
— Восемнадцать лет, — она покачала головой. — Моему старшему внуку будет тридцать, когда он выйдет. А Полина?
— Полина останется молодой навсегда.
В этом была вся чудовищная несправедливость математики правосудия. Жизнь человека не равна годам в колонии. Она бесценна, а срок — это просто цифра в бумажке.
Мы вернулись в зал через три часа. Все встали. Напряжение висело в воздухе, плотное, как электричество перед грозой. Судья начала читать приговор. Именем Российской Федерации — длинный, сложный текст. Описание травм, доказательство вины, опровержение доводов защиты. Попов стоял, опустив голову. Его пальцы побелели, вцепившись в край скамьи. Он понимал, игры закончились. Сейчас прозвучит цифра, которая определит остаток его никчемной жизни.
— Суд приговорил признать Попова Вячеслава Александровича виновным в совершении преступления, предусмотренного... — я задержал дыхание, — ...и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на семнадцать лет с отбыванием в исправительной колонии строгого режима.
Семнадцать лет. Зал выдохнул. Попов покачнулся. Семнадцать. Это много. Это очень много для человека, который привык к комфорту. Это значит, что он выйдет пятидесятилетним стариком, потерявшим здоровье, зубы и остатки разума.
— Также удовлетворить гражданский иск потерпевшей в размере... — продолжала судья.
Цифры компенсации меня не интересовали. Никакие деньги не заменят мать. Я смотрел на Попова. Он поднял голову. В его глазах я увидел панику. Настоящую, животную панику. До него наконец дошло. Это не кино. Это не сон. Это бетон, решетка и баланда на ближайшие шесть тысяч двести дней. Конвоиры защелкнули наручники на его запястьях через специальное окно в клетке.
— Попов, вам понятен приговор? — спросила судья.
— Понятен, — прошептал он.
В этот момент я встретился с ним взглядом. Я не улыбался. Я не чувствовал торжества. Я смотрел на него с холодным презрением. Мой взгляд говорил: «Ты получил свое. Ты думал, что ты хищник, а ты оказался просто кормом для системы. Ты сгниешь там, и каждый день ты будешь помнить тот момент, когда взял нож. Ты будешь проклинать этот день, но ничего уже не изменишь». В его глазах я увидел ответ. Он понял меня. Он сломался окончательно. Плечи его поникли, он ссутулился, превратившись в дряхлого старика прямо на глазах. Это был мой приговор для ничтожества. Закон дал ему семнадцать лет. Я дал ему клеймо. Клеймо труса, которое он будет носить до конца своих дней.
— Судебное заседание объявляется закрытым.
Люди потянулись к выходу. Екатерина Андреевна стояла неподвижно. Я подошел к ней.
— Все, — сказал я тихо. — Семнадцать лет строгого. Это серьезно. Он не скоро увидит небо без клеточки.
Она посмотрела на пустую клетку, откуда уже увели Попова.
— Спасибо вам, — сказала она. — Вы сделали, что могли.
— Этого мало, — вырвалось у меня. — Я знаю, что этого мало.
— Справедливости на земле нет, — вздохнула она. — Но хоть зло наказано. Пойдемте, дети ждут.
Я вышел из здания суда на улицу. Холодный осенний ветер ударил в лицо. Он нес запах прелых листьев и скорой зимы. Я закурил. Семнадцать лет. Это победа? Формально, да. Убийца изолирован, общество защищено. Но почему тогда внутри такая пустота? Почему мне хочется выть от бессилия? Потому что я знаю, пока мы тут судили одного Попова, где-то в другом городе, в другом подъезде, другой Слава уже замахивается на другую Полину. И другой участковый пишет отказную.
Я посмотрел на фасад здания суда. Величественный, неприступный. А внутри — кровь, которую отмыли с мрамора, но которая навсегда осталась в ауре этого места. Семнадцать лет — это цена, которую платит убийца, а цена, которую заплатили мы все — это потерянная вера в то, что эти стены могут защитить. Я выбросил окурок. Дело закрыто. Папка отправится в архив, где будет пылиться рядом с тысячами таких же трагедий. Но для меня оно не закрыто. Оно останется шрамом.
Я сел в машину.
— В отдел, — бросил я водителю.
Жизнь продолжается. И моя война тоже. Попов — это всего лишь один бой. Я выиграл его, но потерял солдата, Полину. Значит, следующую битву я должен провести лучше, злее, быстрее, чтобы не пришлось потом стоять в суде и слушать про аффект, глядя в спину осиротевшей матери.
Дело легло на полку архива с глухим, пыльным звуком. Этот звук был похож на стук земли о крышку гроба. Картонная папка, перевязанная суровой ниткой. На обложке номер, даты и одно слово, выведенное красным маркером. Осужден. Я стоял в узком проходе между стеллажами. Здесь пахло старой бумагой и мертвым временем. Тысячи дел, тысячи судеб, спрессованных в бумажные кирпичи. Где-то здесь лежат дела об украденных кошельках, о пьяных драках, о мошенниках. А теперь среди них лежит дело Полины Дракиной. Дело о том, как мы позволили убить человека, чтобы потом героически наказать убийцу.
Архивариус, пожилая женщина в вязаной кофте, что-то писала в журнале. Она даже не подняла головы. Для нее это просто еще одна единица хранения. Для меня это открытая рана, которую я только что зашил гнилыми нитками. Я вышел из архива, плотно прикрыв за собой тяжелую металлическую дверь. В коридоре отдела было шумно. Жизнь шла своим чередом. Оперативники бегали с бумажками, дежурный кричал в трубку, кого-то тащили в обезьянник. Обычный рабочий день. Конвейер.
Навстречу мне попался тот самый майор, начальник участковых, тот, который подписывал отказные материалы, не глядя. Он увидел меня и попытался юркнуть в боковой проход, сделать вид, что очень занят изучением стенда «Их разыскивает полиция».
— Стоять! — негромко сказал я.
Он замер. Медленно повернулся. Лицо у него было красным, потным. Семенова уволили, вышвырнули с позором. А этот усидел. Получил строгий выговор, лишился премии, но усидел. Система своих не сдает до конца, если есть хоть малейший шанс прикрыть задницу бумажкой. Я подошел к нему вплотную. Он был ниже меня ростом, рыхлый, пахнущий страхом и вчерашним перегаром.
— Дело сдал, — сказал я, глядя ему в переносицу. — Семнадцать лет строгого.
— Поздравляю. То есть хорошая работа, товарищ полковник, — пробормотал он, отводя глаза. — Справедливость восторжествовала.
Меня передернуло.
— Справедливость? Ты смеешь произносить это слово?
Я схватил его за пуговицу кителя. Не сильно, но так, чтобы он почувствовал. Я его держу.
— Справедливость, говоришь? — тихо спросил я. — А знаешь, где была твоя справедливость полгода назад? В шредере. Вместе с заявлениями Полины.
Он затряс губой.
— Ну что вы, товарищ полковник, мы же не знали. Инструкции. Нагрузка большая.
— Нагрузка. — Я отпустил пуговицу, брезгливо вытерев пальцы. — У гробовщиков тоже нагрузка большая. Но они свою работу делают честно. Закапывают. А мы с тобой должны не закапывать, а оттаскивать от края ямы. А вы... Вы просто подтолкнули.
Я шагнул к нему, нависая скалой.
— Живи с этим, майор. Каждый раз, когда будешь подписывать очередной отказ, вспоминай мраморный пол в суде. Вспоминай то пятно. Потому что если ты забудешь, я тебе напомню. Я буду твоей совестью, раз своей у тебя нет.
Я развернулся и пошел прочь, не дожидаясь ответа. Спиной я чувствовал его взгляд, злобный, трусливый. Он ненавидел меня. Не за то, что я прав, а за то, что я мешаю ему спокойно гнить в его теплом кресле. Я вернулся в свой кабинет. Здесь было тихо. Я сел в кресло, которое скрипнуло, принимая мое уставшее тело. Пятьдесят пять лет. Я чувствовал каждый год, как гирю на ногах. На столе было пусто, никаких папок. Дело закрыто. Но внутри меня не было точки. Там было многоточие, выжженное кислотой.
Семнадцать лет. Эта цифра крутилась в голове. Вячеслав Попов поедет на этап. Его побреют наголо, оденут в робу с биркой. Он будет шить рукавицы или валить лес. Он будет жить по расписанию. Подъем, проверка, работа, отбой. Для системы это победа. Преступник наказан. Статистика раскрываемости улучшена. Можно писать красивые отчеты в министерство. Благодаря грамотным действиям следствия... Грамотным действиям.
Я сжал кулаки так, что побелели костяшки. Мы все проиграли. Мы проиграли в тот момент, когда Полина первый раз пришла в участок, а ей сказали: «Убьют? Тогда и приходите». Вот она страшная ирония нашей работы. Эта фраза, ставшая анекдотом, на самом деле наша инструкция по применению. Чтобы мы начали работать по-настоящему, чтобы включился этот мощный маховик следствия, экспертиз, судов, нужна смерть. Нужен труп. Пока трупа нет, есть бытовой конфликт, есть семейные разборки, есть нет оснований. Как только появляется труп, появляются основания, появляются ресурсы, появляюсь я, волкодав. Я падальщик, я прихожу на запах крови, я не спасатель, я мститель в погонах. И это осознание горчило во рту, как пепел.
Я достал из ящика стола фотографию Полины. Ту самую, которую мне дала Екатерина Андреевна для дела. Обычное фото, любительское. Она улыбается, щурится от солнца. Живая. Теплая. Я смотрел на нее и говорил с ней без слов.
— Прости, Полина. Я сделал все, что мог. Я загнал зверя в клетку. Я растоптал его имя. Но я не вернул тебе дыхания. Я опоздал. Моя профессия опоздала к тебе на полгода.
За окном начинало темнеть, город зажигал огни, люди спешили домой. Женщины заходили в подъезды, сколько из них сейчас боятся повернуть ключ в замке, сколько из них вздрагивает от шагов на лестнице и сколько только Слав сейчас сидят на кухнях, пьют дешевое пиво и точат ножи, чувствуя свою безнаказанность. Потому что к ним еще не пришел участковый. Потому что их жертвы еще живы.
Я встал. Нужно было сделать еще одно дело. Последнее в этом цикле. Я надел куртку, погасил свет, вышел из отдела, сел в свою старую машину. Кладбище находилось за городом, на холме, продуваемом всеми ветрами. Я ехал туда, не включая радио. Мне нужна была тишина. Дорога была пустая. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, грязные обочины. Снег с дождем хлестал в лобовое стекло. Дворники работали с натужным скрипом, словно жалуясь на судьбу.
Я остановился у ворот. Сторож в будке посмотрел на меня с подозрением, но, увидев удостоверение, молча кивнул и открыл шлагбаум. Я нашел ее могилу быстро. Шестой сектор, третий ряд. Земля еще не осела. Холм был свежим, укрытым еловыми ветками, чтобы защитить от холода. Деревянный крест, табличка. Дракина Полина Сергеевна. Даты и фотография. Та же самая, что лежала у меня в столе, только в черной рамке. Вокруг было много венков. От родных, от коллег. Был даже венок от администрации города. Лицемеры. Прислали венок, откупились цветами за свое бездействие.
Я стоял под ледяным дождем, сняв шапку. Вода текла за шиворот, но я не чувствовал холода. Меня грела, жгла изнутри стылая злость.
— Привет, — сказал я тихо.
Ветер качнул ветки сосен. Они ответили мне глухим шумом.
— Я его посадил. Надолго. Он не выйдет молодым. Он вообще вряд ли выйдет человеком.
Я помолчал.
— Но это плохой размен, Полина. Семнадцать лет его гнилой жизни за твою — это грабеж.
Я смотрел на ее лицо на фото. Дождь оставлял на стекле капли, похожие на слезы.
— Я знаю, что ты бы сейчас сказала. Ты бы спросила про детей. Дети.
Я вспомнил их глаза в зале суда. Старший, двенадцатилетний, смотрел на клетку с такой взрослой ненавистью, что мне стало страшно. Ему теперь жить с этой ненавистью. Мы, взрослые дяди в погонах, подарили ему не счастливое детство, а жажду мести.
— Я присмотрю, — пообещал я могиле. — Я дал слово твоей маме. Если кто-то тронет их хоть пальцем, я достану того из-под земли. Без протоколов.
Это была не пустая бравада. Это была клятва старого пса, который пропустил волка в овчарню, но готов перегрызть глотку любому, кто подойдет к выжившим ягнятам. Я достал из кармана две гвоздики, красные, как кровь. Положил их на мокрые еловые лапы. Цветы выглядели здесь ярким пятном, кричащим о жизни посреди серого царства смерти.
— Спи спокойно, — сказал я. — Твоя война закончилась, а моя... моя продолжается.
Я развернулся и пошел к машине. Ноги вязли в размокшей глине. Кладбищенская тишина давила на уши. Здесь лежали тысячи людей. У каждого своя история. Но история Полины Дракиной жгла меня сильнее остальных, потому что ее смерть — это наш общий позор. Позор государства, которое пишет красивые законы, но не умеет их исполнять. Позор мужчин, которые считают, что сила — это кулак, занесенный над женщиной. Позор соседей, которые слышат крики и делают телевизор громче. И мой личный позор. Позор профессионала, который приходит только описывать трупы.
Я сел в машину. Руки на руле дрожали. Не от холода, от отходняка. Эта история позади. Охота, задержание, допрос, суд. Все этапы пройдены, но удовлетворения нет. Есть только горечь на пепелище. Я посмотрел на свои руки, грубые, сбитые костяшки. Руки, которые умеют ломать и крутить, но этими руками не склеить разбитую жизнь.
Я завел двигатель. Рация ожила, зашипела помехами.
— Первый, первый, ответь дежурному! — пробился сквозь треск голос.
Я взял тангенту.
— Первый на связи.
— У нас бытовуха. Улица Ватутина, дом пять. Соседи звонят, крики. Женский голос просит о помощи. Мужчина ломится в дверь с топором.
Я замер. Улица Ватутина. Это другой конец города. Топор. Крики. Снова. Опять начинается. Колесо сансары сделало оборот и вернулось в исходную точку. Где-то там, прямо сейчас, очередной Слава решил, что он Бог. И очередная Полина молит о спасении. Усталость исчезла мгновенно, словно ее смыло волной адреналина. В глазах потемнело. Зубы скрипнули.
— Принял, — рыкнул я в рацию. — Выезжаю. Буду через десять минут. Передай наряд. Пусть не ждут. Пусть ломает дверь, если есть угроза. Я беру ответственность на себя.
Я бросил тангенту. Машина рванула с места, разбрасывая грязь из-под колес. Я включил мигалку. Синий свет разрезал темноту кладбищенской дороги. Я не спас Полину, но, может быть, я успею к той на улице Ватутина. Я должен успеть. Я волкодав. И пока я жив, я буду грызть глотки тем, кто поднимает руку на слабых. Это не работа, это война. Бесконечная, грязная, кровавая война. И я не имею права дезертировать, потому что если уйду я, останутся только Семеновы. А этого я допустить не могу.