Павел Григорьевич смотрел на экран своего телефона и растерянно говорил своим сотрудникам:
– Простите, ребята, здесь что-то срочное. Подождите чуток. Я сейчас, только дочь успокою.
– Не волнуйся, Григорьевич, мы подождем, – сказал кто-то из сотрудников.
Он вышел за дверь и тихонько проговорил:
– Юля, у меня тут пятиминутка, люди меня ждут…
– Папа, папа, он тоже ждет, ждет маму, а ее увезли на Скорой, пап у него, у него все так плохо, он постоянно плачет, ты только посмотри на Мишу, посмотри. Пап, ты ведь всегда хотел сына.
– Я ничего не понимаю, Юля.
– Папа, ты только посмотри, посмотри на него, а потом, когда освободишься, позвони маме, – захлебываясь от слез, проговорила Юля и отключилась.
А через минуту дочь прислала ему видео, там мальчик лет трех-пяти стоял раздетый у подъезда и плакал, вырываясь из рук своей совсем-совсем уже старенькой бабушки, и надрывно кричал:
– Мама, мама, вернись, вернись…
Павел Григорьевич повернулся к своим сотрудникам:
– Извините ребята, я так и не понял зачем мне звонила плачущая дочь, но давайте все же закончим наше собрание. Я вам обрисовал проблему, а вы думаете. Если мы еще на две недели останемся, то и деньги хорошие получим, и отдыхать будем два месяца. А это уже будет весна, а там, дома, будет настоящий рай. Так что же, остаемся?
– Остаемся, Григорьевич, конечно остаемся, – загудел весь коллектив.
И уточнив еще раз все детали, вскоре все разошлись.
А Павел Григорьевич сидел и думал о том, что же произошло там, дома, уж очень расстроена была всегда такая спокойная и выдержанная его старшая тринадцатилетняя дочь Юля. Это его почти уже семилетняя дочь Наденька была егоза, Юлия же всегда была сдержанной и рассудительной. Но позвонить домой он решил в общежитии, там было теплее и уютнее, чем здесь на объекте в бытовке. Они возводили трехэтажные дома в поселке нефтяников, почти на самой его окраине, а общежитие было в центре, идти одному ему не хотелось, и он запер бытовку и заторопился, догоняя своих товарищей.
Павел Григорьевич шел и думал:
– Что это за мальчик, откуда он взялся, и почему он с Юлей? Где его родители, задавал он себе вопросы, на которые он совсем не знал ответа. Видео было неудачное, мальчика, как ему казалось, он не знал. А может и знал, но в телефоне просто не узнал его. Однако заплаканное лицо малыша так и стояло у него перед глазами.
Вскоре они дошли до общежития. Жили они в двухместной комнате вдвоем с начальником их участка, а остальные жили в двух больших комнатах, но зато эти комнаты была намного теплее, чем их маленькая. Их два окна выходили в сторону безбрежной и голой северной равнины, где постоянно гулял пронизывающий ветер.
Сейчас уже должен быть ужин, они сегодня почти на полчаса задержались из-за собрания. И Павел Григорьевич, умывшись и переодевшись в уютную и теплую домашнюю одежду, отправился в столовую, решив, что позвонит потом, так как задерживать работниц столовой ему не хотелось. Но дочь позвонила еще раз. Он написал, что через пятнадцать минут перезвонит ей. И вот наконец, вернувшись из столовой, Павел Григорьевич лег на заправленную кровать, ноги у него гудели, но чувство расслабленности и покоя, все же дало ему собраться с мыслями, и он позвонил Юле. Та ответила мгновенно:
– Папа, папа, ты почему так долго не отвечал?
– Юля, я ведь тут не один, я должен уважать окружающих меня людей, я не мог заставить их ждать меня после тяжелой работы, – пояснил дочери Павел Григорьевич.
– Да, пап, я тебя поняла, – со всей серьезностью произнесла Юля, – у нас тут беда с Анной Сергеевной, моей учительницей по математике. Ты ее знаешь, она во втором подъезде в шестьдесят четвертой квартире живет. Она заболела, очень тяжело заболела. А Миша это ее сын. Папа, я хочу, чтобы вы с мамой его усыновили.
– Но она же жива?
– Да, жива, но врачи сказали, что она, она…
И Юля опять заплакала, а потом продолжила:
– Папа, Миша останется с 72-летней бабушкой, вернее прабабушкой, а ей его не отдадут, мама уже узнавала, так как она слишком старенькая, и тоже вся больная, их баба Зоя. Папа, папа вы с мамой согласны взять его себе?
– Юленька, родная моя, это очень ответственное решение, и с бухты-барахты этот вопрос не решается, ведь от этого зависит дальнейшая жизнь мальчика. К сожалению, я пока остаюсь здесь еще на две недели, зато потом сразу на два месяца приеду домой, ты и маме скажи об этом. А через две недели мы и поговорим. И успокойся все будет хорошо, я уверен.
– Нет папа, у нее последняя стадия болезни, правда какой болезни я так и не поняла. И не мама, ни баба Зоя мне так и не сказали, что это за болезнь.
И только после разговора с дочкой Павел Григорьевич наконец-то вспомнил, о ком говорила Юля: это была не только учительница Юли, но и подруга его жены, они были одноклассницами. А Юля всегда была нянькой и для своей младшей сестры, и для сына подруги мамы Миши. Мальчика он знал хорошо, тот был на год или два младше Надюши, и они росли все трое очень дружно. Юля, можно сказать, была им второй мамой. Она, словно наседка, возилась и с сестрой, и с Мишей. Она начинала о них заботиться почти сразу, как только их отлучали от груди. Она помогала обеим бабушкам: и своей, и прабабушке Миши. И все соседи были уверены что, Юля станет воспитателем в детском саду.
Но та мечтала стать фармацевтом. Поэтому с раннего детства всегда с подружками играла только “в аптеку”, примеряя на себя роль фармацевта. Но сейчас она, чувствуя себя уже взрослой, понимала, что лекарства это еще не все, что надо для здоровья. Нужно и медицинское образование, но и оно, как Юля поняла в случае с мамой Миши, может и не помочь. Вот так у Анны Сергеевны, мамы Миши, и произошло. Ей, Юлии, сказала об этом медсестра. И Юля уже все знала про смерть, и понимала, что дальше ждет Мишу. Но она не могла позволить отдать его неизвестно кому, ведь она его, Мишу, и Надю, свою сестру, воспитывала, как говорили бабушки-соседки, сидящие на лавочке у подъезда, “с пеленок”.
И сейчас она думала только о Мише.
А отец говорил ей:
– Ох Юленька, я все понимаю, но по телефону мы не сможем решить такую серьезную проблему. Ждите меня, дорогие мои, я скоро приеду.
Он отключился и подумал, что пора уже ему закругляться с такой тяжелой работой, ведь он и физически помогал своим ребятам, потому что с детства научился не только жить в коллективе но и работать тоже, несмотря на то, что был начальником. А как иначе, воспитывают ведь примером, даже таких вот взрослых мужчин, как у них на Севере.
Павел Григорьевич уже выработал себе северный стаж и сейчас решил прислушаться к словам жены, которая уже почти два года говорила ему, что пора жить вместе, а не ожидая с тоской встречи друг с другом после каждой вахты. Ведь и квартира у них есть, и дом в пригородном поселке, где пока живут его родители, которые переехали в него из небольшого села в соседней области, и все лето его жена вместе с детьми проводила там, в этом доме. А он практически никогда и не жил в нем. А жил вот так как сейчас, в необустроенном как следует жилье, вдалеке от семьи.
– А ведь именно сейчас у меня уже есть замена, – вдруг подумал Павел Григорьевич, – значит и надо пользоваться моментом.
В их коллективе недавно появился молодой специалист, но пока начальство только присматривалось к нему. Однако Павел Григорьевич уже говорил начальству, что парень он дельный, не подведет.
Павел Григорьевич почти до утра думал о том, что действительно, надо просто принять ему прямо завтра решение о том, чтобы уволиться, ведь как раз две недели он отработает, и тут же его и рассчитают. А в середине дня он позвонил жене, и та сразу рассказала ему о своей подруге, о ее сыне и об их убивающейся от горя бабушке, которая сама с трудом держится на ногах. Выслушав ее, Павел, посочувствовал хорошо знакомым ему людям, и тут же сообщил ей о своем решении.
– Господи, услышал ты мою молитву, – с надеждой вскрикнула Марина, – наконец-то я дождалась. Паша и не сомневайся, сегодня же пиши заявление на расчет. Работу ты себе и здесь без труда найдешь, а можешь и не искать пока. Меня повысили в должности, я уже получаю больше, и нам хватит на первое время, пока ты отдохнешь как следует, и, к радости родителей, все лето проведешь с ними. А то они уже боятся, что не узнают тебя, если ты приедешь к ним один.
– Марина, ну а с что там у Анны в семье, у них все действительно так плохо, как говорит мне Юля?
– Да, Паша, хуже не бывает, а бедная Зоя Платоновна скоро сама сляжет. Этого я и боюсь. Мишу я, конечно, не брошу, я его уже сейчас забрала к себе. Но насколько это законно, я не знаю. Поэтому Юля и переживает, она уже большая, все знает и про усыновление, и про детский дом, и про смерть. Не удивлюсь, если она уже и в Отдел опеки и попечительства сходила, ведь Мишка ей давно уже, как брат. Мы тут уже решили, что заберем его на лето в Налимово, к твоим родителям. Вот учебный год закончится, и мы сразу же туда и отправимся. До поселка сейчас и автобус и маршрутка ходят часто, я буду навещать Аню безо всяких проблем. Я думаю, ты сразу в Налимово и приезжай, не заезжая домой.
– Я еще позвоню тебе, ведь мало ли… – начал говорить Павел.
Но жена его тут же перебила:
– Ой, не говори ничего, не говори, – схитрила Марина и отключилась, боясь, что он передумает с увольнением.
Дорогие мои читатели, заранее благодарю вас за лайки и комментарии! Счастья вам!
Читайте и другие мои рассказы: