Между тем Фёдор пришёл в правление колхоза проситься на работу.
— На долго? — усмехнулся Кошкин, опираясь локтями на стол, заваленный бумагами. Его голос, хотя и звучал негромко, казалось, наполнял всё помещение. — Небось, через месяц-другой опять на заработки подашься?
Травкин почувствовал, как в нём закипает злость.
— Никуда я не поеду, дома буду, хватит, заработал, — сквозь зубы процедил мрачно Фёдор, стараясь скрыть под внешней уверенностью зарождающееся сомнение. Слова слетали с его губ, словно камни, вылетавшие из пращи.
Иван Петрович чуть наклонил голову, внимательно изучал его лицо.
— Скотником на ферму могу взять, — предложил он.
Фёдор поморщился, словно хлебнул кислого. Перспектива ухаживать за скотом вызывала у него неприятное чувство унижения.
— Скотником? — скривился он. — Я слышал, в колхоз трактористы нужны.
— Нужны, — подтвердил Кошкин, и в его голосе вновь прозвучала прежняя твёрдость. — Но к тебе у меня доверия нет, так что, если хочешь, скотником возьму. Нет — ищи работу в другом месте.
— Ладно, — махнул рукой Травин, — чёрт с вами, пойду скотником, а там видно будет.
— Ну, раз согласен, то можешь отправляться на ферму. Я предупрежу бригадира, чтобы он тебя в наряд поставил.
Фёдор вышел из правления колхоза, чувствуя, как внутри всё кипит. Слова Кошкина, словно ледяные стрелы, впились в его самолюбие. Скотник. Он, Фёдор Травкин, который повидал свет, работал на стройках, теперь должен был копаться в навозе. Но выбора не было. В милиции предупредили: не устроишься на работу — схлопочешь срок за тунеядство. Он побрёл в сторону скотного двора, подходя к коровникам, увидел бригадира — невысокого, крепкого мужчину с обветренным лицом. Тот коротко объяснил, что нужно делать.
— За тобой два сарая будут закреплены. Почистишь навоз, выбросишь его во двор, потом погрузишь на подводу. Дальше не твоя забота, это уже работа Генки Минаева. Потом рассыпешь фураж по яслям, сено раздашь, напоишь коров, и всё. Работёнка не пыльная, думаю, справишься.
— Справлюсь, — резко проговорил Травкин, выхватил из рук бригадира вилы и размашисто зашагал к своему новому месту работы.
Когда Марина увидела Травкина в проходе одной из конюшен, у неё дыхание перехватило, так она испугалась. Найдя Тину, которая работала тут учётчицей, спросила:
— Я Федьку сейчас видела в дальней конюшне. Что он тут делает?
— Работать пришёл, — пояснила Дубровина. — Говорят, просился у Кошкина на трактор, но тот его не взял, сюда отправил.
— Понятно, — проговорила Марина и пошла из молоканки в свой коровник, где была её группа коров.
А в проходе неожиданно столкнулась с бывшим мужем нос к носу. Федька так поглядел на неё, что по спине побежали мурашки.
«Уезжать надо, — сразу пришла в голову мысль, не покидающая уже несколько дней. — Тут ничего хорошего не будет. Жить рядом с Травкиным и ежеминутно трястись от страха — это не жизнь. Он ничего ей не простил и, подобрав подходящую минуту, обязательно отомстит». С этого дня она, как могла, старалась избегать встреч с бывшим мужем. Каждый раз, когда его фигура мелькала в поле зрения, сердце сжималось от тревоги. Она твёрдо решила, что больше не останется в Ольговке. Страх перед Травкиным был сильнее страха неизвестности и неопределённости в чужом городе. Уезжать из родного села было тяжело, но она знала, что другого выхода нет. Нужно было уезжать куда угодно, лишь бы подальше от него. Евдокия заметила перемены в своей постоялице и подступилась к ней с расспросами.
— Марин, ты не заболела часом? — проговорила старушка встревоженно. — Который день ходишь как в воду опущенная. Ни ешь почти ничего, и по ночам не спишь, всё ворочаешься.
Марина рассказала всё Евдокии. И о своём страхе перед Фёдором, и о том, что решила уехать в город.
— Ну куда ты с малым дитём на руках? Кто тебя ждёт там, где жить будешь? — стала отговаривать Минаиха. — Оставайся, ничего Федька тебе не сделает.
— Нет, — не согласилась с ней Марина. — Уеду я, так будет спокойнее. Не хочу, чтобы из-за меня и тебе, как Ирине, досталось.
Евдокия, выслушав Марину, лишь тяжко вздохнула.
— Ну, как знаешь, дочка, — сказала она, — только я бы на твоем месте подумала хорошенько.
Марина поблагодарила за поддержку добрую старушку и принялась собирать свои нехитрые пожитки. Утром сходила в правление, попросила, чтобы отпустили с работы и дали расчёт. Услышав о том, что она собралась уезжать, Кошкин разразился руганью.
— Вот куда вас только несёт, — бубнил он. — Мёдом вам в этом городе намазано, что ли? Не отпущу, как хочешь, а не отпущу.
Марина, услышав это, разревелась в голос. Она просила, умоляла председателя, и в конце концов он сдался. Тина, узнав об отъезде Марины, вызвалась проводить её на станцию и посадить в поезд.
— Как ты одна, с Танюшкой на руках будешь? Мы завтра тебя с Колькой отвезём на подводе.
Марина благодарно кивнула ей. На следующее утро, чуть свет лошадь, запряжённая в тарантас, уже стояла у дома бабки Минаихи. Из калитки вышла Марина с дочкой на руках, следом Евдокия с двумя узлами. Николай помог погрузиться. Она на прощание обняла старушку.
— Спасибо, бабушка, тебе за всё, — проговорила Марина сквозь слёзы.
Евдокия перекрестила её и наказала:
— Как устроишься, напиши. Мне Тинка придёт и письмо твоё прочитает. Я ждать буду.
— Обязательно, — пообещала она.
На станцию приехали как раз к тому времени, когда к перрону подали поезд. Николай занёс вещи в вагон, Марина обнялась с Тиной и заняла своё место у окна. Поезд тронулся, унося её прочь от прошлой жизни. В окне мелькали знакомые до боли поля и леса. Марина смотрела на них, и по щекам текли слёзы. Где-то там, в Ольговке, оставалось всё что было дорого: добрая старушка Минаиха, могилы отца с матерью и Ирины. Но назад дороги не было.
Уехав из Ольговки, она почувствовала одновременно страх и облегчение. Новая жизнь в городе казалась пугающей неизвестностью, но лишь там она видела шанс обрести спокойствие. По приезде, потолкавшись на вокзале, узнала, где можно снять хоть какой-то временный угол. Ей подсказали адрес: это оказалась крохотная комнатушка в бараке, за которую запросили приличные деньги. Но делать было нечего. Расплатившись с хозяйкой, она принялась обустраиваться. Здесь же соседка, невысокая рыжеватая женщина, подсказала что работать можно пойти на слюдяную фабрику.
— Там для таких, как твоя Танька, ясли есть. Отнесёшь ребёнка, и целый день голова болеть не будет на работе, — объясняла словоохотливая Люся, так звали женщину. — Зарплата правда на фабрике небольшая, но тебе же надо за что-то зацепиться. А потом что получше приглядишь.
Устроиться на фабрику оказалось несложно. Ей выдали рабочий комбинезон, объяснили основы работы с сырьём и назначили на линию по подготовке слюды к дальнейшей обработке. Вскоре она уже стояла у станка, выполняя монотонные, но требовавшие внимания движения. Ясли при фабрике оказались небольшими. Танюшка, почувствовав, что сейчас останется там одна без матери, заревела в голос. Но нянечка забрала её из рук Марины и унесла в другую комнату. Через какое-то время, когда хоть как-то обжилась на новом месте, написала письмо Евдокии, как и обещала. Просила только, чтобы не рассказывала никому, где она теперь живёт. Поначалу всё шло вроде хорошо. А потом Танюшка стала болеть. То ли простужалась она в яслях, то ли ещё что, но здоровье дочери стало ухудшаться.
— Воздух, скорее всего, ребёнку в городе не подходит, — наконец смог объяснить один из врачей, когда Танюшка снова заболела. — Уезжать вам отсюда надо, иначе так и будете болеть.
Марина, услышав вердикт врача, почувствовала, как земля уходит из-под ног. Город, обещавший спокойствие и новую жизнь, теперь казался ей ловушкой. Она всё же надеялась, что, может быть, всё ещё наладится. Но, оказавшись в очередной раз с дочкой на больничной койке, решила: «Нужно уезжать, пока с Танюшкой не стало совсем худо». Только вот возвратиться в Ольговку не могла. Поэтому решила поискать пристанище в каком-нибудь селе в своём же районе. Написала об их с Танюшкой мытарствах в Ольговку Тине, и вскоре получила ответ. «Марин, а ты попробуй съездить в Иловку, — писала Дубровина. — Там дом моей какой-то дальней родни уже несколько лет стоит заколоченным. Тётка как уехала, так и никаких вестей о ней нет. Вряд ли кто из них вернётся туда. Если там можно жить, заселяйся. Думаю, никто возражать не станет».
Иловка. Название села Марине показалось знакомым. Это был шанс обрести хоть какой-то собственный кров, пусть и заброшенный. Оставив дочь на попечение соседки в выходной день она собралась и поехала посмотреть, на дом и на село, в которое сможет переехать.