Я стояла у плиты в половине восьмого утра и жарила сырники для людей, которых не приглашала.
За моей спиной Тамара Петровна громко двигала стулья, переставляла чашки и говорила — не переставая, не замолкая ни на секунду — о том, что сковорода у меня не та, масло не то и вообще настоящие сырники так не делают.
Я молчала.
Молчала и думала о том, что ровно три дня назад — всего три дня! — я лежала на диване с книжкой в руках, пила кофе не торопясь, слушала тишину и думала: вот оно. Вот то, ради чего я пережила этот год.
Год, в котором я не вставала из-за монитора до девяти вечера. Год, в котором я закрывала квартальные отчёты с температурой тридцать восемь. Год, в котором я ни разу — ни разу! — не позволила себе просто полежать в выходной, потому что дом, потому что семья, потому что надо.
Семь дней отпуска. Я просила об одном: тишина, книги, сон до девяти, маска для лица, ванна с пеной. Не Мальдивы. Не Париж. Собственная квартира. Собственная тишина.
Первый день был именно таким.
А потом пришёл Олег.
Он вошёл на кухню в половине десятого вечера, когда я уже почти засыпала над детективом, и поставил перед собой кружку с чаем так, будто собирался сообщить что-то незначительное. Ну там — хлеб купить забыл. Или счёт за воду пришёл.
— Мариш, — сказал он. — Тут такое дело. Мама завтра приедет. С Колькой и Витькой.
Я подняла взгляд от книги.
— Что?
— Ну, она давно собиралась. Сестра попросила — ей на работу срочно, некому с пацанами побыть. Я сказал, что мы дома.
Я смотрела на него и ждала продолжения. Продолжения не было. Он спокойно пил чай и листал телефон, как будто только что сообщил о чём-то совершенно обычном.
— Олег. — Я закрыла книгу. — У меня отпуск.
— Ну и что? Ты же дома сидишь. Не в санатории.
— Я дома отдыхаю.
— Мариш, ну это же мама. И племянники — дети, что такого. Погостят пару дней, уедут.
— Ты мог бы спросить меня? Прежде чем говорить «мы дома»?
Он посмотрел на меня с лёгким раздражением — так смотрят на человека, который поднимает шум из-за пустяка.
— Да чего спрашивать-то. Не чужие люди едут.
Я ничего не ответила. Открыла книгу обратно.
Но читать уже не смогла.
Тамара Петровна приехала в половине двенадцатого следующего дня — с двумя сумками, в которых, по её словам, было «кое-что из деревенского». Кое-что оказалось банками с соленьями, мешком картошки и замороженной уткой, завёрнутой в несколько пакетов.
Следом ввалились Колька и Витька — тринадцать и пятнадцать лет, оба громкие, оба голодные, оба с телефонами в руках и полным отсутствием интереса к тому, что происходит вокруг.
— Марин, — сказал Колька, едва раздевшись, — а у вас «Кинопоиск» подключён?
— Тётя Марин, — перебил его Витька, — а поесть что-нибудь есть? Мы с утра не ели почти.
Тамара Петровна прошла мимо меня на кухню, огляделась и сказала:
— Та-ак. Что у нас тут.
Это «что у нас тут» прозвучало как начало инвентаризации чужого имущества.
Я стояла в коридоре и смотрела, как моя квартира — моя тихая, моя выстраданная, моя отпускная квартира — превращается во что-то совершенно другое.
В первый день я ещё держалась.
Приготовила обед — борщ, потому что свекровь с порога сказала, что «мальчишкам нужно нормально поесть». Сходила в магазин, потому что продуктов «на такую ораву» не хватало. Убрала в ванной, потому что после двух подростков там стало так, словно прошёл небольшой ураган.
Тамара Петровна в это время сидела на кухне и давала советы.
— Марин, ты зачем столько воды в борщ? Он же пустой будет.
— Марин, лавровый лист на каком этапе кладёшь? Я всегда в начале кладу.
— Марин, у тебя тряпка для пола совсем никуда не годится. Я в следующий раз привезу нормальную.
Олег в это время смотрел с племянниками телевизор.
Я заходила в комнату один раз — принесла чай — и увидела всех троих, развалившихся на диване, и Олега, который смеялся над какой-то передачей, совершенно расслабленный, совершенно довольный.
— Марин, ты с нами? — спросил он.
— Нет, — сказала я. — Я на кухне.
Он кивнул и отвернулся к экрану.
Ночью я лежала и смотрела в потолок.
Олег спал рядом — спокойно, без задней мысли. Он действительно не понимал. В этом была вся соль, весь ужас ситуации: он не притворялся, он по-настоящему не понимал, что произошло что-то не то.
Для него всё выглядело нормально. Приехала мама — хорошо. Племянники погостят — отлично. Марина готовит, убирает, обеспечивает быт — ну а кто же ещё?
Я думала: когда это началось?
Не это конкретное — вообще. Когда стало нормой, что мои планы отменяются по умолчанию? Что моё «я хочу отдохнуть» весит меньше, чем чужое «нам нужно куда-то пристроить детей»? Что мой отпуск — это просто другой график работы, просто без офиса?
Я вспомнила прошлый Новый год. Я планировала тихий вечер вдвоём с Олегом — впервые за несколько лет. Купила хорошее вино, сделала праздничный стол, даже платье новое купила. В семь вечера тридцать первого декабря Олег сказал, что его родители обидятся, если мы не приедем.
Мы поехали к родителям.
Платье так и осталось висеть в шкафу.
Я тогда тоже промолчала.
И год назад промолчала — когда он пообещал маме, что мы поможем ей с ремонтом на майские, не спросив меня.
И позапрошлым летом — когда выяснилось, что наш отпуск мы проведём на даче у его сестры, потому что «им нужна помощь с огородом».
Каждый раз я молчала. Каждый раз убеждала себя: ну что такого, семья же, надо помочь, не чужие люди.
А молчание копилось. И становилось всё тяжелее.
Второй день был хуже первого.
Тамара Петровна объявила, что хочет утку. Ту самую, которую привезла, замороженную. «Я специально везла, думала, вместе приготовим».
«Вместе» означало — я готовлю, она комментирует.
— Маринад нужен на ночь, — сказала она. — Ты как маринуешь?
— Тамара Петровна, я не очень умею с уткой, — честно ответила я.
— Ну ничего, я подскажу.
Она «подсказывала» четыре часа. Про то, что духовку я разогрела неправильно. Про то, что яблоки надо было другие купить — «антоновку, а не эту кислятину». Про то, что Олег в детстве любил утку с черносливом, и почему я за столько лет не научилась готовить так, как он любит.
Я стояла у плиты и думала, что ещё пять лет назад эти слова задевали бы меня до слёз. Сейчас я просто слышала их как фоновый шум. Что-то во мне уже давно стало твёрдым в этом месте.
Но твёрдость — это не то же самое, что порядок.
Мальчишки к обеду заявили, что хотят в кино. Потом передумали — хотят в боулинг. Потом оказалось, что они голодны и хотят пиццу, но не ту, которая в меню, а другую — «как в том месте, помнишь, Витёк?»
Олег предложил:
— Мариш, ты не могла бы с ними съездить? Мне тут маме надо помочь кое-что...
— Что именно? — спросила я.
— Ну, она хочет посмотреть, что с пенсионными начислениями, там в личном кабинете...
— Олег, — сказала я очень спокойно. — Я в отпуске.
— Ну и я понимаю. Просто пацанам скучно.
— Им скучно — это не моя ответственность.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то неприличное.
— Они же дети.
— Это дети твоей сестры, Олег. Твоей. Я их не приглашала и не соглашалась за ними смотреть.
За стеной стало тихо. Тамара Петровна, очевидно, слышала каждое слово.
Олег вышел из кухни, не ответив. Через минуту я услышала, как он говорит мальчишкам:
— Ладно, сам с вами поеду.
Тамара Петровна вошла на кухню, открыла холодильник и сказала, глядя внутрь:
— Раньше я такой Маринкой была. Всё характер показывала. Потом поняла: в семье надо уступать.
— Вы правы, — сказала я. — В семье надо уступать. Всем. По очереди.
Она ничего не ответила.
Вечером второго дня я ушла в комнату, закрыла дверь и позвонила сестре.
Лена сняла трубку после первого гудка.
— Чё случилось? — спросила она. Мы с ней так и разговариваем — без предисловий, сразу по делу.
Я рассказала.
Лена молчала секунду, потом сказала:
— Слушай, а чего ты до сих пор там?
— В смысле?
— В прямом. Ты в отпуске. Я в выходные одна. Приезжай.
— Лен, я не могу просто взять и уехать из собственного дома.
— Почему?
Я открыла рот — и не нашла ответа.
Почему, правда?
— Я... ну там гости.
— Не твои гости.
— Муж...
— Муж взрослый мужик. Разберётся.
— Свекровь обидится.
— Марин. — Голос у Лены стал серьёзным. — Тебе сейчас важнее — чтобы свекровь не обиделась или чтобы ты нормально отдохнула?
Я сидела на краю кровати и смотрела на свои руки.
На правой — заусенец, который я всё не могла срезать. На левой — старый след от ожога, ещё с той зимы, когда торопилась и задела горячую кастрюлю.
Руки женщины, которая всегда торопится. Всегда обслуживает. Всегда не успевает позаботиться о себе.
— Приеду, — сказала я.
Утром третьего дня я встала в семь, как обычно.
Приготовила завтрак — так же, как обычно. Всё молча, методично. Яичница, хлеб, чай, сырники для мальчишек.
Потом выключила плиту.
Сняла фартук.
Повесила его на крючок у двери — аккуратно, без злости.
Пошла в комнату и вытащила из шкафа сумку — ту, среднюю, с которой обычно езжу в командировки. Сложила туда необходимое: несколько вещей, книги — те самые, три штуки, которые я планировала читать в отпуске, — крем, косметику, зарядку.
Олег наблюдал от двери.
— Ты куда? — спросил он.
— К Лене.
— Зачем?
— Отдыхать.
Он помолчал.
— Мариш, ты серьёзно? У нас гости.
— Да, я знаю. Ты их пригласил. Вот ты их и принимай.
— Но ты... — Он явно не ожидал такого поворота. — Ты так не можешь. Мама обидится.
— Олег. — Я застегнула сумку и посмотрела на него. — Я работала весь год без остановки. Я попросила об одном — провести отпуск спокойно. Ты поставил меня перед фактом, не спросив. Я три дня готовила, убирала и выслушивала замечания о своём хозяйстве. Я имею право уехать отдыхать. Это мой отпуск.
— Но это же эгоизм!
Слово вылетело из него быстро — как будто оно давно было наготове. Как будто оно было последним аргументом, который должен был меня остановить.
Я подумала: вот оно. Вот слово, которое всегда работало. Тебе плохо — потерпи, ты же не эгоистка. Ты устала — ну и что, все устают. Ты хочешь чего-то для себя — как не стыдно, семья же важнее.
— Может быть, — сказала я. — Но я уезжаю.
Из кухни вышла Тамара Петровна. Встала в коридоре, скрестила руки на груди.
— Марина, — сказала она тоном человека, который сейчас скажет что-то важное и правильное. — Настоящая хозяйка...
— Тамара Петровна, — перебила я её — впервые за все годы перебила, ровно и без грубости, — я вас уважаю. Правда. Но сейчас я не могу это слушать.
Я взяла сумку. Надела куртку.
— Продукты в холодильнике. Утка разморожена, рецепт можно найти в интернете. Стиральная машина — режим «хлопок», порошок под раковиной.
И вышла.
Лена открыла дверь, посмотрела на меня и без слов отошла в сторону, пропуская внутрь.
У неё была маленькая двушка в Юго-Западном районе — уютная, немного тесная, вечно заваленная книгами и журналами по дизайну, потому что Лена работала в архитектурном бюро и тащила домой всё, что казалось ей интересным.
— Твоя комната, — сказала она, показав на дверь в конце коридора. — Там чисто. Ключи на полке. Ешь всё, что найдёшь.
— Лен...
— Не надо ничего говорить. — Она уже шла на кухню. — Кофе будешь?
Я зашла в комнату, поставила сумку на пол и села на кровать.
За окном был обычный екатеринбургский февраль — серый, тихий, немного сонный. Где-то внизу шла женщина с коляской. На соседней крыше сидела ворона.
Никто ничего от меня не хотел.
Никто не ждал, что я что-то приготовлю, уберу, организую.
Я легла прямо в куртке — просто упала на спину — и уставилась в потолок.
И поняла, что впервые за три дня дышу нормально.
Телефон начал звонить через час.
Сначала Олег — три раза подряд. Я не брала. Потом написал: «Марин, ну что за детский сад. Приезжай».
Потом написал снова: «Мама расстроена».
Потом: «Пацаны спрашивают, где тётя Марина».
Потом — молчание.
Я отложила телефон и открыла книгу.
Первую из трёх.
Ту самую, которую купила ещё в ноябре и всё откладывала — «потом, потом, вот в отпуске». Детектив Тана Френча, толстый, в мягкой обложке, с закладкой на первой странице.
Я читала до вечера.
Лена приходила два раза — один раз принесла бутерброд, второй — сказала, что ставит пасту, если я хочу. Я хотела. Мы ели на кухне, говорили о чём-то необязательном — о Лениных проектах, о соседке снизу, которая завела кота и назвала его Фредериком.
Никто не критиковал мою сковороду.
Никто не спрашивал про «Кинопоиск».
На следующее утро я проснулась в девять.
Сама. Без будильника. Потому что выспалась.
Когда я последний раз просыпалась сама, без будильника? Я не могла вспомнить. Честно — не могла.
Я лежала и слушала тишину квартиры — только отдалённый шум улицы и где-то капающая вода из-под крана на кухне. Лена уже ушла на работу, оставив записку на холодильнике: «Творог в холодильнике, кофе в турке, не торопись».
Я сделала кофе. Медленно, как люблю — не в машине, а в джезве, на маленьком огне, пока не начнёт подниматься пена.
Села у окна.
Пила кофе и смотрела на улицу.
Внутри было что-то странное — лёгкое и одновременно немного острое. Не вина. Не тревога. Что-то похожее на… достоинство. Я давно не ощущала это слово применительно к себе.
Олег позвонил на второй день — уже не с упрёками.
— Мариш, — сказал он, и голос был другим. Тише. — Поговорить можем?
— Можем.
— Ты... ты правда обиделась? Серьёзно?
— Олег, я не обиделась. Я устала.
— Но ты же всегда...
— Вот именно. Всегда. — Я говорила спокойно, без повышения голоса. — Я всегда принимала твоих родственников, всегда подстраивалась под ваши планы, всегда молчала, когда мои планы отменялись. Ты привык, что так будет всегда. Но так не будет всегда.
Он молчал долго.
— Ты вернёшься?
— Когда гости уедут.
— Мам хочет ещё пару дней...
— Олег. Я вернусь, когда гости уедут.
Они уехали через три дня.
Я узнала об этом из сообщения: «Мама уехала. Пацанов забрала сестра. Можешь вернуться».
Потом — пауза. И следующее сообщение:
«Прости. Я понял, что облажался».
Я смотрела на эти слова и думала о том, что «прости» — это важно. Но «прости» — это не всё.
Я написала: «Завтра приеду. Поговорим нормально».
Разговор получился тяжёлым.
Не скандал — нет, мы давно не устраивали скандалов, мы оба не такие. Просто долгий, трудный разговор за кухонным столом, с остывающим чаем и без лишних слов.
— Я не думал, что для тебя это так важно, — сказал Олег.
— Это проблема, — ответила я. — Ты не думал. Ты вообще не спросил.
— Ну... мама же. Не посторонние.
— Олег. — Я выбирала слова аккуратно. — Мне важно, что ты любишь свою маму. Мне важно, что ты хочешь ей помочь. Но я тоже человек в этой семье. Мой отпуск — это не просто дни без работы. Это дни, которые я заработала. Которые нужны мне. И когда ты принимаешь решения, касающиеся нашего дома и моего времени, не спрашивая меня — это не мелочь. Это неуважение.
Он смотрел на столешницу.
— Я не специально.
— Я знаю. Но «не специально» не значит «без последствий».
Долгая пауза.
— Что ты хочешь? — спросил он наконец.
— Чтобы впредь ты согласовывал такие вещи со мной. Заранее. Не ставил перед фактом. Если хочешь пригласить маму — спроси меня. Если для меня это неудобное время — мы ищем другое. Вместе.
— А если мама обидится?
— Тогда мы объясним маме, что нам нужно договариваться заранее. Это не оскорбление. Это нормально.
Он поднял взгляд.
— Ты права, — сказал он. Просто. Без оговорок. — Я облажался. Прости.
Я кивнула.
— Принято.
Оставшиеся четыре дня отпуска я провела так, как хотела.
Читала. Все три книги — дочитала все три. Спала до девяти. Ходила гулять одна — просто так, без цели, по любимым маршрутам: через парк, мимо старых домов на Вайнера, через набережную с её февральским льдом.
Сделала маску для лица. Приняла ванну с пеной. Заказала суши — просто потому что захотела, без повода.
Олег не лез. Готовил сам — неумело, немного смешно, однажды спалил яичницу так, что пришлось открывать окна. Я смеялась. Он тоже смеялся.
Это было что-то новое — небольшое, но настоящее.
В последний вечер отпуска мы сидели на кухне — уже вместе, уже нормально — и Олег вдруг сказал:
— Знаешь, мама мне потом позвонила.
— И?
— Сказала, что ты правильно сделала.
Я подняла брови.
— Серьёзно?
— Серьёзно. — Он чуть улыбнулся. — Сказала: «Я бы тоже ушла. Молодец Маринка».
Я долго молчала.
— Вот не ожидала.
— Я тоже, честно говоря.
Знаете, что самое странное?
Я потом ещё долго думала об этом — о том дне, когда взяла сумку и вышла из собственного дома. О том, как трудно было сделать этот шаг. Как внутри всё сжималось от привычного голоса: нельзя, неприлично, эгоизм, что люди подумают.
Мы с детства учимся быть удобными. Особенно женщины. Особенно те, кто в семье, кто замужем, кто «должна» — непонятно кому и непонятно почему, но должна.
И самое страшное — мы перестаём слышать себя. Перестаём понимать, где заканчивается «я помогаю из любви» и начинается «я обслуживаю из страха».
Я не ушла из семьи. Я ушла из ситуации, которая была несправедливой.
И это — совершенно разные вещи.
Когда я вышла на работу после отпуска, коллега Надя спросила:
— Ну как отдохнула?
— Хорошо, — сказала я.
И это была правда.
Неполная, сложная, добытая с боем — но правда.
Я отдохнула. Я отстояла своё время. Я сказала вслух то, что молчала годами.
И мир не рухнул.
Муж не ушёл. Свекровь не возненавидела. Семья не распалась.
Просто все немного подвинулись. Освободили место для меня.
А мне, оказывается, не так уж много места и нужно было.
Просто чтобы оно было.