В среду утром Ольга стояла у окна с кружкой кофе и смотрела, как двор медленно наполняется людьми. Семь тридцать. Через полтора часа ей нужно быть на работе, потом — вечерняя подработка до девяти, потом домой, потом снова. Она привыкла к этому ритму. Он её не радовал, но держал на плаву.
Телефон на столе завибрировал. Артём.
— Оль, мама звонила. Говорит, плохо ей. Давление, наверное, — сказал он голосом человека, который уже принял решение и просто ставит в известность.
— И что? — осторожно спросила Ольга, хотя уже знала ответ.
— Я её заберу к нам. Побудет пока.
Ольга медленно поставила кружку на подоконник.
— Артём, у нас однушка. Я только вчера говорила, что мы едва...
— Оля, это моя мать. Ей плохо.
Гудки.
Она долго смотрела на погасший экран. Потом допила кофе. Холодный.
Людмила Сергеевна появилась в их квартире в тот же день к обеду — с двумя сумками, любимой подушкой и выражением лица человека, приехавшего не в гости, а на постоянное место жительства. Ей было шестьдесят восемь. Крепкая, громкая, с привычкой говорить о себе в третьем лице.
— Людмила Сергеевна не капризная, — объявила она с порога, осматривая квартиру с видом квартиросъёмщика, которому предложили жильё ниже ожиданий. — Мне много не надо. Только чтобы тепло, тихо и кормили вовремя.
Ольга улыбнулась. Профессиональной улыбкой — той, которой встречала клиентов в фитнес-клубе.
— Располагайтесь, Людмила Сергеевна.
Свекровь расположилась на диване в гостиной. Диван был единственным спальным местом в квартире помимо кровати. Теперь он стал чужим.
Первые три дня Ольга говорила себе: ничего, временно. Она вставала в шесть, готовила завтрак на троих, уходила на работу, возвращалась в десять, убирала кухню после ужина, который готовила тоже она — потому что Артём «устал», а Людмила Сергеевна «не знала, где что лежит».
На четвёртый день свекровь попросила поменять постельное бельё.
— Я сменила его позавчера, — сказала Ольга.
— Оно жёсткое. У меня кожа чувствительная.
Ольга молча поменяла бельё.
На пятый день Людмила Сергеевна попросила другой суп.
— Я не люблю с фасолью. Мне бы куриный, с вермишелью. И не сильно солёный. И без лаврового листа — от него у меня голова болит.
— Хорошо, — сказала Ольга.
На шестой день свекровь попросила купить в аптеке список из девяти позиций. Список она написала от руки, мелким почерком, с примечаниями.
Артём в это время смотрел хоккей.
— Артём, — позвала Ольга. — Съезди в аптеку, пожалуйста.
— Я только сел. Оль, ты же всё равно завтра мимо проедешь.
— Я завтра работаю с восьми до девяти вечера.
— Ну значит, в перерыве. Там же рядом аптека.
Она взяла список и поехала сама. В перерыве. В обед. Потратила час и две тысячи рублей из своей карты.
К концу второй недели Ольга начала просыпаться с ощущением, что на грудь положили что-то тяжёлое. Не боль — просто тяжесть. Как будто ещё до начала дня тело уже знало: сегодня снова будет много, а тебя снова не спросят.
Она работала менеджером в фитнес-клубе — улыбалась, решала конфликты, отвечала за расписание, тренеров, жалобы клиентов. Потом три раза в неделю ещё вела онлайн-консультации по питанию — маленькая подработка, которая давала плюс двенадцать тысяч в месяц. Эти деньги шли на продукты и коммунальные платежи, потому что Артём в этом месяце «задержали зарплату», а в прошлом — «были непредвиденные расходы».
Дома она не отдыхала. Дома она продолжала работать — просто без оплаты.
Людмила Сергеевна тем временем чувствовала себя всё лучше. Давление нормализовалось на третий день — Ольга сама видела показания тонометра. Но уезжать свекровь не спешила.
— Куда мне торопиться? — говорила она Артёму по вечерам, когда думала, что Ольга не слышит. — Там одна, здесь всё-таки люди. И Оленька хорошо готовит.
Оленька стояла в коридоре с пакетом мусора и молчала.
Всё случилось в четверг. Ольга была на работе — разбирала конфликт между двумя тренерами из-за зала, когда телефон показал незнакомый номер. Она взяла.
— Алло? Это Ольга? — голос Людмилы Сергеевны был такой, каким бывает у людей, привыкших к тому, что их слушают. — Оля, приедь домой. Мне надо ногти на ногах постричь, а то неудобно, мозоль давит. Ты же умеешь педикюр делать?
Ольга остановилась посреди коридора фитнес-клуба.
— Людмила Сергеевна, я на работе.
— Ну и что? Это же недолго. Ты к обеду освободишься?
— Нет.
— Ну тогда после работы. Только раньше приедь, я к восьми хочу лечь спать.
— До свидания, Людмила Сергеевна.
Ольга убрала телефон. Постояла секунду. Потом зашла в подсобку, закрыла дверь и просто стояла там в темноте минуты три. Не плакала. Что-то другое — как будто внутри очень медленно, но окончательно что-то сдвинулось с места.
Она достала телефон снова и написала Артёму.
«Твоя мать только что позвонила мне на работу и попросила приехать делать ей педикюр. Нам нужно поговорить сегодня вечером. Серьёзно».
Он ответил через сорок минут.
«Ну она же не со зла. Не драматизируй».
Ольга убрала телефон и вернулась к тренерам.
Домой она вернулась в начале девятого. Людмила Сергеевна сидела перед телевизором и смотрела какое-то ток-шоу. Артём был на кухне с кружкой чая.
— Поздно, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — Я уже поела сама. Правда, пришлось самой разогревать.
— Хорошо, — сказала Ольга. Разулась. Прошла на кухню.
— Оль, ты поешь? Там суп ещё остался, — Артём кивнул на плиту.
— Потом. Сядь, пожалуйста.
Что-то в её голосе заставило его поставить кружку.
— Что случилось?
— Я хочу сказать тебе кое-что, и я прошу не перебивать меня и не говорить «не драматизируй».
Артём открыл рот.
— Артём. Пожалуйста.
Он закрыл.
— Твоя мать живёт у нас две недели. За эти две недели я готовила каждый день, убирала, ездила в аптеку, меняла бельё, переделывала супы под её вкус и не сказала ни слова, потому что понимала — человеку плохо, нужна помощь. Сегодня она позвонила мне на рабочий телефон и попросила приехать домой, чтобы постричь ей ногти на ногах.
Артём молчал.
— Я не горничная, — продолжала Ольга ровным голосом. — Я не нянька. И я не обслуживающий персонал. Я твоя жена, я работаю больше тебя, я оплачиваю половину этой квартиры, и меня никто не спросил, когда принимал решение привезти сюда человека на неопределённый срок.
— Оля, она же больна...
— Артём, — она посмотрела ему в глаза. — Её давление было в норме на третий день. Я видела тонометр.
Пауза.
— Она просто не хочет уходить, — тихо сказала Ольга. — И ты это знаешь.
Артём смотрел в стол.
— Я не буду больше этого делать. Не буду готовить для неё отдельно, возить лекарства и выполнять её просьбы. Если ты хочешь за ней ухаживать — пожалуйста, я только за. Но это твоя мать и твоя ответственность. Не моя.
— И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю, чтобы завтра ты отвёз её домой. Или нашёл другое решение. Но здесь — так, как было — больше не будет.
Людмила Сергеевна всё слышала. Телевизор в гостиной — это Ольга поняла потом — она выключила ещё до её прихода.
Свекровь появилась в дверях кухни с таким лицом, которое бывает у людей, когда они готовятся сказать что-то, от чего всё должно рассыпаться.
— Значит, вот как. Я, выходит, чужая здесь.
— Людмила Сергеевна, — сказала Ольга. — Вы не чужая. Но вы гость. А гости не звонят хозяйке на работу с требованиями.
— Я не требовала! Я попросила!
— Вы позвонили на рабочий номер в рабочее время и сказали «приедь домой постричь мне ногти». Это не просьба. Это распоряжение.
— Артём! — свекровь повернулась к сыну. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает?
Артём молчал. Долго. Потом поднял глаза.
— Мам, — сказал он. — Оля права.
Людмила Сергеевна смотрела на него так, словно он только что сказал что-то на незнакомом языке.
— Что?
— Я говорю — она права. Я должен был... — он остановился, подбирая слова. — Я не должен был привозить тебя без её согласия. И я не должен был оставлять всё на неё.
В кухне стало очень тихо. Только холодильник гудел где-то сбоку.
— Ты серьёзно? — тихо сказала свекровь. — Родную мать — за дверь?
— Мам, никто тебя не гонит. Но Оля работает. Ей нужен дом, а не вторая работа. Я завтра отвезу тебя домой и буду приезжать. Часто. Обещаю.
Ольга собрала вещи свекрови сама. Аккуратно, без демонстраций — сложила в те же две сумки, положила подушку сверху. Людмила Сергеевна смотрела на это молча.
Когда Ольга поставила сумки у двери, свекровь вдруг сказала — тихо, без привычной интонации:
— Я не думала, что причиняю неудобства.
Ольга обернулась.
— Людмила Сергеевна, я не держу на вас зла. Правда. Но я не могла продолжать молчать.
Что-то в лице свекрови дрогнуло. Совсем чуть-чуть.
— Ты сильная, — сказала она неожиданно. — Я бы в твоём возрасте так не смогла.
Ольга не нашлась что ответить.
Артём отвёз мать домой на следующее утро. Вернулся к полудню. Ольга была дома — суббота, выходной, она сидела с книгой, которую не открывала уже три недели.
Он сел рядом.
— Оль.
— М?
— Прости меня.
Она отложила книгу.
— За что конкретно? — спросила она — не резко, просто хотела понять.
— За то, что не спросил. За то, что не видел. За то, что говорил «не драматизируй», когда надо было слушать.
Ольга смотрела на него. Сорок два года, инженер, умный человек — и при этом умеющий быть таким слепым, когда дело касалось матери. Это не злость. Это просто — как оно есть.
— Ты понимаешь, почему я дошла до этой точки? — спросила она.
— Понимаю. Мне понадобилось слишком много времени, но — понимаю.
— Мне не нужно, чтобы ты всегда был на моей стороне против неё. Мне нужно, чтобы ты был рядом. Чтобы я не чувствовала себя одна в собственной семье.
— Я слышу, — сказал он.
Она кивнула. Взяла книгу снова. Он остался сидеть рядом, и это было лучше любых дальнейших слов.
В понедельник вечером, по дороге с работы, Ольга думала о том, что произошло. Не с торжеством и не с горечью — просто думала.
Она не орала. Не хлопала дверями. Не собирала чемодан с криком «я ухожу». Она просто сказала правду спокойным голосом и отказалась продолжать то, что причиняло ей вред. Это оказалось сложнее, чем любой скандал. И действеннее.
Где-то по дороге она поняла кое-что важное — не новое, но вдруг ставшее очень ясным: доброта без границ — это не добродетель. Это приглашение. Люди, даже хорошие люди, даже любящие — занимают столько места, сколько им дают. Не потому что плохие. Просто потому что могут.
И единственный человек, который мог провести эту линию — была она сама.
Ольга вышла на своей остановке. Вечер был холодный, но воздух — неожиданно свежий. Она глубоко вдохнула.
Дома её ждал ужин, который приготовил Артём. Немного пережаренная картошка и сносный салат. На столе стояла маленькая свечка — из тех, что она купила ещё в январе и убрала в ящик.
Она сняла пальто и засмеялась — тихо, почти про себя.
— Пережаренная? — виновато спросил он из кухни.
— Нормальная, — сказала она. — Всё нормально.
И это была правда.