Проснулся Сергей от того, что замерз.
Это было странное ощущение — он не просто озяб, не просто продрог. Он превратился в кусок льда, в статую, в замерзшее дерево. Веки не открывались, губы не слушались, пальцы на руках и ногах превратились в чужие, деревянные отростки, которые ничего не чувствовали.
«Я умер», — подумал он спокойно. Даже равнодушно. Странно, но мысль о смерти не вызвала ни страха, ни сожаления. Только пустоту. Белую, бесконечную пустоту, похожую на ту, что окружала его последние три дня.
Но где-то глубоко внутри, в самом центре этого ледяного спокойствия, вдруг что-то шевельнулось. Маленький, горячий уголек. Злость.
— Нет, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо, будто не его. — Нет, я так просто не сдамся.
Он заставил себя пошевелиться. Сначала чуть-чуть, на миллиметр. Потом еще. Тело слушалось плохо, нехотя, словно делало одолжение. Руки дрожали мелкой противной дрожью. Зубы выбивали чечетку. Но он двигался. Садился. Разгибал спину.
Выполз из-под корней на свет.
Свет ослепил.
Солнце стояло уже высоко, оно било в глаза тысячами зеркал — снег искрился, переливался, сиял так, что резало глаза. Сергей зажмурился, прикрыл лицо рукавицей. Постоял так минуту, другую, привыкая.
Потом открыл глаза и огляделся.
Лес изменился.
Вчера, когда он брел по своим следам, вокруг был хаос — наметы, сугробы, сломанные деревья. Сегодня все выглядело иначе. Спокойно. Торжественно. Красиво.
Снег лежал идеальным покрывалом, ни единой морщинки, ни единого следа. Буран сделал свое дело — он стер все, что было до него. Мир стал девственно чистым.
Сергей посмотрел в ту сторону, где, по его расчетам, должна была быть избушка. Но где избушка? Где восток, где запад? Ориентиров не было. Все знакомые деревья либо исчезли под снегом, либо изменились до неузнаваемости.
— Ориентиры, — пробормотал он. — Надо найти ориентиры.
Он полез за пазуху, туда, где на тонком кожаном ремешке висел компас. Старый, еще отцовский, с пожелтевшим циферблатом и вечно танцующей стрелкой. Компас, который ни разу не подводил. Который выводил его из любой тайги.
Пальцы нащупали ремешок. Дернули. Компас выскользнул наружу.
Сергей посмотрел на него и замер.
Стекло было разбито.
Тонкая трещина пересекала циферблат наискосок, деля его на две неравные части. Под стеклом, в лужице замерзшей жидкости, неподвижно застыла стрелка. Она не дрожала, не искала север, не жила. Она просто лежала, уткнувшись в цифру «юг», и не двигалась.
— Сдох, — тихо сказал Сергей. — Компас сдох.
Он поднес его к самым глазам, покрутил, потряс. Бесполезно. Стрелка даже не шелохнулась. Мертва.
Он вспомнил, как вчера, когда падал в овраг, что-то больно ударило в грудь. Тогда он не придал значения. А это компас ударился о камень или о ствол. И разбился.
— Твою мать, — выдохнул Сергей. — Твою же мать.
Он сел прямо в снег, не чувствуя холода. Смотрел на мертвый компас и пытался осознать случившееся.
Без компаса в тайге — смерть. Это знал каждый охотник. Можно ориентироваться по солнцу, по звездам, по ветру. Но когда солнце в зените, когда небо затянуто, когда лес густой и однообразный — компас остается единственной надеждой.
А теперь нет и его.
— Спокойно, — сказал он себе вслух. — Спокойно, Сережа. Паниковать нельзя. Солнце есть. Солнце выведет.
Он поднял голову к небу. Солнце висело почти в зените — значит, скоро полдень. Значит, тени будут короткими, почти незаметными. Значит, определить стороны света по солнцу сейчас сложно.
— Подожду, — решил Сергей. — Дождусь, когда солнце начнет клониться к закату. Тогда пойму, где запад. Запад — там, где садится солнце. Значит, избушка на востоке. Надо просто идти от заката.
Он достал из-за пазухи последний сухарь, отломил маленький кусочек, положил в рот. Сухарь был твердым как камень, но Сергей терпеливо размачивал его слюной, жевал, глотал. Надо есть. Надо пить. Надо жить.
Время тянулось бесконечно.
Сергей сидел на поваленном дереве и ждал. Солнце, казалось, застыло на месте. Оно не двигалось, не клонилось к закату, просто висело в зените, насмехаясь над ним.
— Давай, — шептал Сергей. — Иди уже. Иди.
Но солнце не слушалось.
Чтобы не замерзнуть, он начал двигаться. Ходил вокруг выворотня, разминал ноги, руки, делал глубокие вдохи и выдохи. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний, страхов.
Вспомнилось, как отец учил его ориентироваться в лесу.
— Запомни, сынок, — говорил он, — компас — это хорошо. Но компас может сломаться. Может утонуть. Может потеряться. А голова — она всегда с тобой. Если компас сдох, смотри на деревья. С северной стороны кора грубее, мха больше. С южной — глаже, светлее. Ветки с южной стороны длиннее и гуще. Понял?
— Понял, отец.
— И еще запомни: если заблудился — не паникуй. Паника убивает быстрее мороза. Сядь, успокойся, подумай. Лес — он добрый. Он подскажет, если уметь слушать.
Сергей усмехнулся. Лес добрый? Лес в эти дни не был добрым. Лес был равнодушным. А равнодушие страшнее злобы. Злобу можно переждать, перехитрить. А равнодушие — оно просто смотрит, как ты умираешь, и ничего не делает.
К середине дня солнце все-таки сдвинулось.
Сергей заметил это по теням — они стали чуть длиннее, чуть заметнее. Он встал, повернулся лицом к солнцу. Значит, там юг. Запад будет справа. А избушка на востоке — слева.
— Надо идти налево, — сказал он. — На восток.
Он поправил ружье, затянул лямки рюкзака потуже и шагнул в лес.
Первые полчаса шлось легко.
Снег был плотным, слежавшимся, ноги проваливались неглубоко. Сергей шел размеренно, экономя силы, стараясь дышать ровно. Он считал шаги — старая привычка, помогающая не сойти с ума от однообразия. Сто шагов — остановка. Еще сто — снова остановка.
На пятой остановке он заметил, что лес начал меняться. Вокруг появились ели, каких раньше не было — старые, мощные, с толстыми стволами. Сергей остановился, вглядываясь в кору.
Кора с одной стороны была грубее, покрыта мхом. С другой — глаже и светлее.
— Север, — определил он. — Грубая сторона — север. Значит, я иду на восток? Если грубая сторона слева, значит, я иду на юг. А мне надо на восток.
Он развернулся, сверяясь с мысленной картой. Вроде бы правильно. Но уверенности не было.
— Ладно, — решил он. — Буду проверять каждые полчаса.
Через час лес снова изменился.
Деревья стали реже, впереди замаячила огромная поляна. Сергей обрадовался — на открытом месте легче ориентироваться по солнцу. Он вышел из леса и замер.
Перед ним было поле. Белое, бескрайнее, уходящее за горизонт. Ни деревца, ни кустика, ни единой приметы. Только снег и небо.
И посреди этого поля — одинокая фигура.
Сергей вздрогнул. Присмотрелся. Фигура стояла неподвижно, метрах в трехстах от опушки. Человек? Пень? Столб?
— Эй! — крикнул он. — Эй, есть кто?
Фигура не шелохнулась.
Сергей постоял, вслушиваясь в тишину. Потом решился и пошел через поле. Снег здесь был глубоким, рыхлым, ноги увязали по колено. Идти стало тяжело, каждый шаг требовал усилий. Но он шел. Потому что фигура означала жизнь. Или смерть. Но что-то, отличное от этого белого ничего.
Он прошел метров сто и вдруг понял, что фигура... исчезла.
Вот только что была — темное пятно на белом. И нет. Растворилась. Будто ее и не было.
Сергей замер, протирая глаза. Мерещится? Начались галлюцинации от голода и холода?
— Спокойно, — приказал он себе. — Это игра света. Тени. Облака. Не паникуй.
Он пошел дальше, но фигура больше не появлялась. Только снег, снег, бесконечный снег.
Он пересек поле за час.
Когда лес снова сомкнулся за спиной, Сергей почувствовал облегчение. В лесу спокойнее. В лесу есть защита. Есть дрова. Есть возможность развести костер, если совсем припрет.
Но костер разводить было нельзя. Спичек больше нет, все промокли в первый же день. Огонь теперь можно добыть только трением — а это почти невозможно на морозе ослабевшими руками.
— Надо идти, — твердил он. — Надо идти, пока есть силы.
К вечеру силы начали кончаться.
Ноги подкашивались, дыхание сбивалось, перед глазами плыли круги. Сергей остановился у большой лиственницы, прислонился к стволу спиной. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали.
— Привал, — прошептал он. — Десять минут.
Он сполз по стволу вниз, сел на снег. Закрыл глаза. В голове шумело, мысли путались. Он попытался вспомнить, сколько прошел сегодня. Часов пять? Шесть? Километров пятнадцать? Двадцать? Он не знал. В тайге километры — понятие условное. Можно идти целый день и оказаться в двух шагах от того места, откуда вышел.
— Не думать, — сказал он. — Не думать о плохом.
Он заставил себя встать. Надо идти. Нельзя останавливаться надолго. Остановка — смерть.
Сумерки сгущались быстро.
Сергей шел, почти не разбирая дороги. Лес стал темным, таинственным, враждебным. Между стволами мелькали тени, сзади слышались шаги — он оборачивался, но никого не было. Только деревья, только снег, только усталость.
— Кто здесь? — крикнул он однажды.
Тишина.
— Отзовись!
Тишина.
— Покажись!
И вдруг — смех. Тонкий, высокий, женский смех. Где-то слева, совсем близко.
Сергей рванул туда, ломая кусты, проваливаясь в снег. Выскочил на маленькую полянку.
Никого.
Только заячий след пересекал поляну наискосок — петлял, путал, уходил в чащу.
— Заяц, — выдохнул Сергей. — Это заяц. Зайцы кричат как дети. Это заяц, дурак.
Он стоял, тяжело дыша, и слушал, как колотится сердце. Галлюцинации слуха. Первый признак сильного переутомления. Значит, совсем плохо.
— Надо остановиться, — решил он. — Надо ночевать.
Ночлег он устроил под старой пихтой.
Ветки у нее росли низко, почти до земли, образуя подобие шалаша. Сергей забрался внутрь, расчистил снег, наломал лапника для подстилки. Лег, поджав ноги к животу, стараясь сохранить остатки тепла.
Голод мучил невыносимо. Последний сухарь он съел еще днем. Теперь в желудке было пусто, холодно и больно. Он пробовал жевать хвою — от нее только сильнее сосало под ложечкой. Пробовал сосать снег — вода немного притупляла голод, но ненадолго.
— Завтра, — шептал он. — Завтра обязательно выйду. Завтра найду избушку. Завтра поем. Завтра согреюсь.
Он не верил в это. Но говорить было надо. Иначе сойти с ума можно было уже этой ночью.
Ночь тянулась бесконечно.
Сергей то проваливался в забытье, то выныривал из него, дрожа от холода. Во сне приходили обрывки видений. Жена Маша в белом платье. Отец с компасом в руках. Избушка, теплая, с горячей печкой. И следы. Бесконечные следы на снегу, которые вели в никуда.
Под утро ему приснился странный сон.
Будто стоит он на краю огромного оврага, а внизу — люди. Много людей. Они ходят, разговаривают, смеются. Кто-то разжигает костер, кто-то рубит дрова, кто-то зовет его:
— Спускайся, Сережа! Иди к нам! Здесь тепло, здесь хорошо!
Он хочет спуститься, но не может. Ноги будто приросли к земле. Он смотрит вниз и видит среди людей отца. Тот стоит, улыбается, машет рукой.
— Иди, сынок! — кричит отец. — Иди, не бойся!
И Сергей делает шаг.
И просыпается.
Утро было серым и хмурым.
Небо затянуло облаками, солнца не видно. Сергей выполз из-под пихты, огляделся. Лес стоял молчаливый, настороженный. Где восток? Где запад? Непонятно.
— Ориентиры, — пробормотал он. — Надо искать ориентиры.
Он пошел наугад, надеясь, что ноги сами выведут. Но ноги не выводили. Они просто несли его вперед, сквозь лес, сквозь чащу, сквозь усталость.
Через час он вышел на замерзший ручей.
Ручей был узким, извилистым, засыпанным снегом. Но главное — он был. А ручьи текут в реки. Реки — к людям.
— Надо идти вдоль ручья, — решил Сергей. — Куда бы он ни тек, он приведет к воде. А где вода, там и люди.
Он повернул и пошел вдоль русла.
Ручей привел его к болоту.
Болото было огромным, замерзшим, но опасным. Сергей знал: на болотах снег обманчив. Под ним может быть твердый лед, а может — трясина, которая не замерзает даже в самые лютые морозы. Ступишь — и провалишься.
Он остановился на краю, раздумывая. Обойти? Сколько времени это займет? День? Два? У него нет двух дней. Надо рисковать.
Он ступил на лед.
Лед выдержал.
Сергей пошел осторожно, ощупывая каждый шаг палкой, которую вырезал по дороге. Лед кое-где потрескивал, но держал. Он шел медленно, сосредоточенно, боясь дышать.
Посреди болота ему снова почудилась фигура.
На этот раз она стояла совсем близко — метрах в пятидесяти. Человек. Мужчина. В тулупе, в шапке, с ружьем за спиной. Стоял и смотрел на него.
— Эй! — закричал Сергей. — Эй, помоги!
Фигура не отвечала. Просто стояла и смотрела.
Сергей рванул к ней, забыв про осторожность. Бежал по льду, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Фигура не приближалась. Она стояла на месте, но расстояние между ними не сокращалось.
— Стой! — кричал Сергей. — Стой, я тебя прошу!
Вдруг лед под ногами треснул.
Сергей услышал этот звук — низкий, угрожающий, неотвратимый. Трещина побежала от его ног во все стороны, лед заходил ходуном.
— Твою...
Он попытался отпрыгнуть, но было поздно. Лед проломился, и Сергей ушел в черную воду с головой.
Холод был таким, что не стало больно.
Сергей вынырнул, закашлялся, забил руками по льду. Лед крошился, ломался, не держал. Вода обжигала, сковывала движения, тянула вниз. Валенки намокли мгновенно, потянули ко дну. Ружье на спине тянуло назад, не давая выбраться.
— Помогите! — заорал он. — Помогите, тону!
Никто не отозвался.
Фигура на льду стояла и смотрела. Безучастно. Равнодушно.
— Помоги... — прохрипел Сергей, заглатывая воду.
Он бился о край полыньи, пытаясь найти опору. Пальцы скользили по мокрому льду, срывались, обламывали ногти. Силы уходили с каждой секундой. Вода леденила грудь, сжимала сердце ледяной рукой.
«Вот оно», — подумал он. — «Вот и все».
И вдруг нога нащупала что-то твердое.
Он не понял, что это. То ли край льда, то ли кочка, то ли коряга. Но это было твердое. Можно было оттолкнуться.
Сергей рванул из последних сил, выбросил тело на лед, пополз, отталкиваясь ногами, хватаясь за неровности. Лед трещал, прогибался, но держал. Он полз, не думая, не чувствуя, просто двигаясь вперед, подальше от черной воды.
Отполз метров на десять и замер.
Лежал на льду, прижавшись щекой к холодной поверхности, и смотрел туда, где только что была фигура.
Фигура исчезла.
Никого. Только белое болото, серое небо и одинокий куст вдалеке.
— Галлюцинации, — прошептал Сергей. — Снова галлюцинации.
Выбраться на берег стоило последних сил.
Сергей полз, шел, падал, снова полз. Мокрая одежда превратилась в ледяной панцирь, который сковывал движения, не давал дышать. Он понимал, что если не разведет огонь — умрет от переохлаждения за час.
Но как развести огонь без спичек?
Он вспомнил про ружье. Патроны. Порох.
На берегу, под прикрытием больших елей, он кое-как разгреб снег, наломал сухих веток, нащипал бересты. Вытащил из патронташа патрон, разогнул зубами край гильзы, высыпал порох на бересту. Потом вынул пулю, достал пыжи.
Ружье он заряжать не стал. Вместо этого выкрутил капсюль из другого патрона — маленький медный колпачок с взрывчатым веществом внутри.
— Получится или нет? — спросил он вслух.
Ответа не было.
Он положил капсюль на камень, взял другой камень побольше и ударил.
Сухой треск разнесся по лесу. Капсюль сработал, высекая сноп искр. Искры попали на порох. Порох вспыхнул, зашипел, загорелся ярким, жадным пламенем.
— Есть! — закричал Сергей. — Есть, мать вашу!
Он поднес к огню бересту, раздул пламя, подложил тонкие веточки, потом потолще. Костер занялся быстро, жадно, щедро даря тепло.
Сергей сидел перед огнем, трясясь всем телом, и плакал. Слезы текли по лицу, замерзали на щеках, но он не вытирал их. Он плакал оттого, что живой. Оттого, что выбрался. Оттого, что огонь горел.
Он просидел у костра до вечера.
Сушил одежду, грелся, жевал кору — другой еды не было. Пил горячую воду, растопленную в котелке, который нашелся в рюкзаке. Постепенно дрожь унялась, тело отогрелось, мысли прояснились.
— Надо идти, — сказал он себе. — Пока светло.
Он затушил костер, залил его водой, закидал снегом. Повесил на спину еще влажный рюкзак, поправил ружье и пошел дальше.
Вдоль ручья, через лес, к людям.
Ночь застала его в распадке между двумя сопками.
Сергей нашел место для ночлега — под скальным выступом, где не было снега. Набрал дров, развел костер (патронов хватит еще на несколько раз), устроился на ночь.
Огонь горел ровно, уютно. Тени плясали на скале, создавая причудливые узоры. Сергей смотрел на огонь и думал.
Думал о том, сколько дней он уже бродит. Потерял счет. Четыре? Пять? Казалось, целую вечность.
Думал о том, есть ли у него шанс. Компас сломан, еды нет, силы на исходе. Но он живой. Он дышит. Он идет.
Думал о той фигуре на болоте. Галлюцинация? Или... Сергей отогнал эту мысль. Конечно, галлюцинация. От голода, холода и страха чего только не померещится.
Но где-то глубоко внутри занозой засело сомнение. Слишком реальной была фигура. Слишком отчетливой. И главное — она стояла там, где лед был крепким. Там, куда он бежал. Если бы он не побежал к ней, может, не провалился бы?
— Дурак, — сказал он огню. — Сам виноват. Нечего на миражи кидаться.
Огонь молчал. Только потрескивал, подмигивая угольками.
Утро встретило его морозом и ясным небом.
Сергей встал, размялся, сделал зарядку — движения согревали, прогоняли утреннюю скованность. Позавтракал корой и снегом. Собрался и пошел.
Сегодня он решил идти строго по солнцу. Раз небо ясное, можно ориентироваться точно. Он определил, где восток, и двинулся в ту сторону.
Лес постепенно редел. Деревья становились ниже, кустарник — гуще. Потянуло дымом?
Сергей замер. Принюхался. Точно — дым. Где-то совсем близко пахло горелым деревом. Значит, люди. Костер. Жилье.
Сердце забилось часто-часто. Он побежал, забыв про усталость, про слабость, про боль в ногах. Бежал, ломая кусты, разбрызгивая снег.
Выскочил на поляну.
И остолбенел.
На поляне стояла избушка. Маленькая, бревенчатая, с покосившейся трубой. Его избушка.
Он вернулся туда, откуда ушел пять дней назад.
— Как? — прошептал он. — Как?
Он обошел избушку кругом. Следов вокруг не было — буран все замел. Только у крыльца, у самого порога, виднелись отпечатки.
Чьи-то следы.
Свежие. Сегодняшние.
Сергей опустился на колени, рассматривая их. Валенки. С заплаткой на левом голенище. Точно такие же, как у него.
Следы вели от крыльца в лес. В тот самый лес, откуда он только что пришел.
— Не может быть, — прошептал Сергей. — Этого не может быть.
Он поднял голову и посмотрел в ту сторону, откуда пришел. Там, на краю поляны, стояла фигура.
Человек в тулупе, с ружьем за спиной. Он стоял и смотрел на Сергея.
Сергей вгляделся в лицо.
И узнал себя.
(Продолжение следует...)
Читайте также: