Татьяна стояла посреди кухни и смотрела на столовые приборы.
Двадцать лет. Двадцать лет она покупала эти ложки, вилки, ножи. Сначала дешёвые, из советского ещё магазина, потом получше, когда начала зарабатывать нормально. Последний набор взяла в ИКЕА три года назад, тащила в метро в огромной жёлтой сумке, потому что Степан в тот день «был занят». Степан всегда был занят, когда надо было что-то тащить.
— Решено, пополам, — сказала вслух. Никого рядом не было. Ирина уехала на пары.
Достала из ящика все вилки. Оказалось двенадцать и разложила на две стопки. Шесть и шесть. Потом ложки. Ножи. Посмотрела на получившиеся горки и неожиданно для себя засмеялась. Смех был нехороший, сухой как кашель.
Степан позвонил вчера вечером. Голос у него был деловой, почти официальный. Всегда так разговаривал, когда чувствовал себя виноватым и хотел это скрыть за напором.
— Тань, надо встретиться. По имуществу.
— По имуществу, — повторила она тогда.
— Ну да. Двадцать лет вместе, всё нажито совместно. По закону пополам. Я с адвокатом консультировался.
С адвокатом. Степан, который двадцать лет не мог записаться к врачу без её напоминания, проконсультировался с адвокатом.
— Хорошо, — сказала она. — Приезжай. Будем делить.
Бывший муж приехал в субботу, в десять утра, при галстуке. Галстук был новый. Жанна, надо полагать, постаралась. Жанна была его бывшей одноклассницей, которую «случайно встретил» на встрече выпускников полтора года назад. Встреча затянулась.
— Ну, — сказал он, оглядывая прихожую. — Начнём?
— Начнём, — согласилась Татьяна.
Она провела его на кухню. На столе лежали шесть вилок, шесть ложек, шесть ножей.
— Вот твоя половина.
Степан посмотрел на приборы. Потом на неё.
— Таня, ну ты чего.
— Ты сказал: до последней вилки. Я посчитала. Вот твои последние вилки.
— Я говорил о квартире, даче, машине...
— Квартира куплена на мои деньги, — сказала она спокойно. — Еще до брака. У меня документы есть. Ипотеку выплачивала тоже я, можем поднять выписки. Причем, рассчиталась еще до нашей свадьбы. Так что здесь тебе ничего не светит. Дача твоя, я не спорю. От твоих родителей досталась. Хотя мы уже были в браке, но я не претендую. Машина. Посмотрим, она уже старая. А вилки вот, можешь забирать свою половину.
Степан покраснел. Он умел краснеть так, что шея становилась свекольной, — Татьяна это знала двадцать лет.
— Ты что, издеваешься?
— Нет. Я делю имущество. По-честному. До последней вилки. Вс е тек, как ты и хотел.
Через час приехала Ирина. Забыла ключи и позвонила в дверь. Открыла мать, и дочь сразу почувствовала: что-то не так. В квартире висела особая тишина, густая, как перед грозой.
Отец сидел на диване с кислым лицом. На кофейном столике перед ним лежал листок бумаги. Татьяна что-то записывала.
— Пап? — Ирина осторожно поцеловала его в щёку. — Ты чего такой...
— Мать твоя клоунаду устраивает.
— Я инвентаризацию провожу, — поправила Татьяна от письменного стола. — Ирочка, помоги, пожалуйста. Пойди посмотри в кладовке: там дрель папина, перфоратор и ещё какие-то инструменты. Это всё его, пусть забирает.
— Мам...
— И удочки. Не забудьте удочки.
Ирина посмотрела на мать, потом на отца. Она выросла между ними. Буквально, физически: детская комната была между их спальней и кухней, и она с малых лет научилась чувствовать направление ветра в этом доме. Сейчас ветер был такой, что хотелось пригнуться.
— Папа, — сказала она тихо, присев рядом. — Ну зачем тебе вилки?
— Ирина, я не за вилками.
— А за чем? За квартирой? Ты же знаешь, мама её сама купила, пока ты... пока ты был в рейсах. Да и вообще, большая часть денег от бабушки. Я знаю. Не раз говорила, пока еще была жива.
Степан работал водителем-дальнобойщиком. Долго работал. Хорошо работал. Но деньги как-то не особо копились. То одно, то другое, то ребята позвали, то машина сломалась, то ещё что-нибудь. Татьяна не пилила. Татьяна просто работала сама.
— Я тоже вкладывал, — буркнул он.
— Папа, — Ирина взяла его за руку. Голос у неё чуть дрогнул. — Мне ещё два года учиться. Я в общежитие не хочу. Я... я хочу домой приезжать.
Степан молчал.
— Если вы будете делить квартиру через суд, мы с мамой куда пойдём? Ты об этом подумал?
— Суд не отберет у вас жилье, — сказал он, но как-то неуверенно.
— Надо это хождение по судам. Столько нервотрепки. Вам это надо? Я же вас двоих люблю. Мне что делать? Мама, ну, скажи ему.
— Пусть сам думает, — ответила Татьяна, не поднимая глаз от листка. — Он же взрослый человек. К адвокатам ходит.
Пока Ирина пыталась достучаться до отца, Татьяна ушла на кухню под предлогом чая. Встала у окна, смотрела на двор.
Вот детская площадка. Вот скамейка, где она сидела с книжкой, пока Ирочка каталась на качелях. Степан тогда был в рейсе — как обычно. Она не злилась. Она читала Улицкую и думала: вот так и живут люди, каждый несёт своё.
Только своё у них оказалось разным по весу.
Она вспомнила, как в двухтысячном, в самый кризис, они остались без ничего. Степан потерял работу. Она тогда только-только освоила программирование, брала заказы через знакомых. Ночами сидела за компьютером, пока он спал. Не жаловалась. Думала: вот выберемся, и всё наладится.
Наладилось. Она выбралась, выучилась, нашла нормальное место, потом лучше, потом ещё лучше. А он полгода диван проутюжил: все не по рангу работа. Потом Степан снова стал ездить в рейсы, снова были деньги, жизнь устаканилась. Она даже решила, что они счастливы. Может и были: по-своему, по-будничному.
Просто она всё это время считала, что строит дом для двоих. А он жил как в гостях.
Татьяна налила кипяток в кружку, посмотрела на завитки пара.
Обидно? Да. Больно? Конечно. Но странное дело: стоя здесь, у своего окна, в своей квартире, которую она купила на свои деньги и выплатила, не чувствовала себя побеждённой. Усталой. Как человек, который очень долго нёс тяжёлый рюкзак и поставил его на землю.
Рюкзак оказался чужим.
Василий позвонил в начале второго. Он был школьным другом Степана. Дружили ещё с восьмого класса, вместе гоняли на велосипедах, вместе провалили вступительные в политех. Василий выучился заочно, открыл небольшой автосервис и, по общему мнению, устроился лучше всех из их компании. Он был из тех людей, которых слушают.
— Стёп, ты где?
— У Тани, — пробурчал Степан.
— А, делите? — Голос у Василия был без осуждения, просто ровный. — Я рядом оказался, заеду.
Появился через двадцать минут, с тортом «Прага», Татьянин любимый, она это сразу заметила и поняла, что Василий знал, куда едет.
— Тань, привет. — Он поставил торт на стол и огляделся. — Интересно у вас тут. Как в комиссионке.
На полу к тому моменту стояли стопки книг Татьяна решила разделить и библиотеку. Технические справочники Степану, художественные книги ей. Стопка Степана была тоньше.
— Садись, Вась, — сказала Татьяна. — Чай будет. Чайник пока ещё не делили: руки не дошли.
Василий сел, посмотрел на друга.
— Стёпа. Ты мне объясни одну вещь.
— Ну.
— Ты двадцать лет жил. Всё тебя устраивало?
— Ну... в целом.
— В целом. — Василий кивнул. — Жена работала, дом был, дочь выросла нормальная, еда на столе. В целом устраивало.
— Вась, ну ты к чему...
— Я к тому, что Жанна она же не золото нашла. Она мужика нашла, которого двадцать лет женщина на себе тянула и ещё добрая осталась.
Василий говорил без злобы, медленно, как объясняют очевидное. —
Это, Стёпа, дорого стоит. Дороже дачи.
Степан молчал.
— У тебя дочь. Ей еще замуж выходить, детей рожать, ты ей еще лет двадцать нужен будешь — нормальный, не судившийся. Ты что, хочешь, чтобы она к тебе на Новый год не приезжала? Чтоб внуки тебя дедом не звали?
— Это ты уже далеко зашёл.
— Это ты зашёл далеко. Вилки считать начал. Тань, а вилки ты правда поделила?
— Шесть и шесть, — сказала Татьяна. — Всё по-честному.
Василий засмеялся. Нормально засмеялся, тепло. И Ирина из своей комнаты засмеялась тоже — она всё слышала. Степан сидел с лицом человека, которому только что объяснили, что он проиграл, и он сам это понял.
— Будь мужиком: по твоей же вине дочь без отца останется. Трусы, носки в охапку. Остальное дочери оставь: не позорься.
Нотариальная контора располагалась в старом доме на Садовой. Из тех, что пережили всё: революцию, войну, девяностые и ремонт под ключ. Последнее, впрочем, не пощадило: на месте лепнины теперь было пленочное покрытие. Дубовый паркет закрыт ламинатом «под орех».
Татьяна пришла на десять минут раньше. Степан — на пять позже, без галстука на этот раз. Выглядел устало. Постаревшим как-то — за две недели, что прошли с субботы.
Нотариус, женщина лет пятидесяти пяти, с внимательными очками и негромким голосом. Она читала документы, без спешки, иногда уточняла детали и в её вопросах не было ни тени осуждения, ни любопытства. Просто работа. Татьяна это оценила.
— Земельный участок с постройками — Степану Михайловичу. Транспортное средство также. Жилое помещение остаётся за Татьяной Андреевной. Все остальное пополам?
— Да, — сказал Степан. Но по соглашению я решил ничего больше не брать. Ты согласна, Татьяна? Пусть моя часть достается вам с дочерью.
— Да, — сказала Татьяна.
Они не смотрели друг на друга. Смотрели в бумаги, в стол, куда-то мимо. Двадцать лет, и вот два слога на каждый пункт.
Когда дошли до подписи, рука у Татьяны не дрогнула. Она ожидала, что дрогнет. Готовилась к этому, даже репетировала мысленно, как будет держать ручку. Но нет. Рука была спокойной. Твёрдой.
Степан подписал следом. Убрал ручку в карман: нотариуса, казённую, не заметил. Нотариус деликатно кашлянула. Он вернул.
В коридоре стояли рядом, пока помощница делала копии. Молчали. За окном шёл мелкий февральский снег.
— Ты нормально? — спросил вдруг Степан.
Татьяна посмотрела на него. На эту знакомую и уже почти чужую шею, на ухо, на профиль, который она когда-то любила.
— Нормально. Впервые хорошо.
Он кивнул. Хотел, кажется, что-то добавить, но не добавил. Взял свои копии, попрощался с нотариусом, ушёл. Дверь закрылась тихо.
Татьяна вышла на улицу через минуту. Постояла на ступеньках, подставила лицо снегу. Холодно. Хорошо.
Соглашение написали там же, на кухне, от руки. Потом оформили у нотариуса — это заняло ещё две недели, но главное случилось в ту субботу, за чаем с «Прагой».
Степан уходил в четыре вечера. В прихожей он остановился, не оборачиваясь, сказал:
— Тань. Ты... ты нормально держишься.
— Я всегда нормально держусь, — ответила она. — Ты просто не всегда смотрел.
Он ушёл. Щёлкнул замок.
Ирина обняла мать, прижалась щекой к плечу.
— Мам. Всё нормально будет.
— Я знаю, — сказала Татьяна.
И это была не та фраза, которую говорят, чтобы успокоить ребёнка. Это была правда. Она стояла в своей кухне, смотрела на двенадцать вилок, аккуратно сложенных обратно в ящик, и думала: вот оно.
Двадцать лет она уступала маленькими кусочками, незаметно, по чуть-чуть. Уступала очередь в ванную. Право выбрать фильм, уступала право сказать: мне обидно, мне больно, мне надоело. Она думала, что это и есть любовь: держаться, не жаловаться, тянуть.
Оказалось, это было другое. Это была привычка считать себя второй.
Теперь первой была она. В собственной квартире, с собственными вилками, с дочерью, которая смотрела на неё не со страхом, а с уважением. Это было странное чувство: непривычное, чуть тесноватое, как новые туфли. Но туфли разнашиваются.
За окном темнело. Ирина поставила чайник.
— Будем торт доедать?
— Будем, — сказала Татьяна.
Достала из ящика две вилки и подумала: хорошо, что их двенадцать. На двоих — с запасом.
Сейчас с интересом читают: