РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Три дня пролетели как один счастливый сон.
Каждый вечер Иван приходил к Наталье, и они уходили на реку — сидели на берегу, смотрели на закаты, говорили обо всём на свете. Иван рассказывал про город, про работу на заводе, про товарищей.
Наталья слушала и удивлялась — оказывается, мир огромен, и в нём есть место не только боли и унижению, но и простому человеческому счастью.
На четвёртый день Степанида, глядя на них из-за плетня, только головой качала:
— Гляди, Наташка, не обожгись. Парень он хороший, но молодой ещё, ветреный.
Да и ты... — она не договорила, вздохнула.
— Что ты, Степанида? — Наталья вспыхнула. — Мы просто гуляем. Разговариваем. Ничего такого.
— Я-то вижу, — усмехнулась Степанида.
— Ты на него как на икону смотришь.
А он на тебя — как на свет в окошке. Только боязно мне
. Федька вон зверем ходит, по ночам вокруг твоего дома кружит.
Чует моё сердце — не к добру это.
Наталья отмахивалась, не хотела думать о плохом.
Слишком хорошо было на душе, слишком светло
. Впервые за долгие годы она чувствовала себя живой, нужной, красивой.
Иван смотрел на неё такими глазами, какими на неё никто не смотрел со времён Артёма.
В тот вечер они опять пошли на реку. День выдался на редкость погожий — тёплый, тихий, безветренный. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розовые и лиловые тона.
Река стояла гладкая, как зеркало, отражала облака, прибрежные кусты, дальний лес.
Над водой стелился лёгкий туман — прозрачный, молочный, он поднимался от тёплой воды и таял в вечернем воздухе.
— Красота-то какая, — прошептала Наталья, садясь на траву. — Каждый вечер смотрю и не насмотрюсь.
— А я каждый вечер на тебя смотрю и не насмотрюсь, — тихо сказал Иван, садясь рядом.
Наталья покраснела, отвернулась. Сердце забилось часто-часто.
— Не надо так, — сказала она. — Не надо. Я не... Я не та, кому такие слова говорят.
— А какая ты? — спросил Иван серьёзно.
— Ты себя видишь?
Ты красивая, добрая, чистая.
Я когда на тебя смотрю — у меня сердце замирает. А ты говоришь — не надо.
— Ты не знаешь меня, — покачала головой Наталья. — Ты не знаешь, что было. Все знают, а ты нет. Если б знал — не сидел бы рядом.
— Расскажи, — просто сказал Иван. — Я слушаю.
И Наталья рассказала.
Всё. Про Артёма, про его гибель, про то, как пила два года, про Фёдора, про Пелагею, про тех парней, что пользовались ею пьяной, пока она ничего не помнила.
Про грязь, про стыд, про попытки остановиться — и срывы.
Про то, как Степанида вытащила её из этого ада.
Говорила и плакала, слёзы текли по щекам, падали на траву.
Иван слушал молча.
Не перебивал, не отворачивался
. А когда она замолчала, выдохнувшая, опустошённая, взял её руку в свои.
— Спасибо, — сказал он. — За то, что поверила.
— Ты гонишь меня? — прошептала Наталья, не поднимая глаз.
— Зачем? — удивился Иван.
— Я же говорил: у тебя глаза чистые. Значит, душа чистая.
А что было — то было. Ты живая.
Ты выжила. Это главное.
Она подняла на него глаза, полные слёз и надежды.
— Правда?
— Правда.
И тогда он поцеловал её.
Легко, осторожно, будто боялся спугнуть.
А Наталья замерла, не веря своему счастью. И ответила
. И мир вокруг взорвался красками, звуками, запахами.
Солнце догорало за лесом, небо пылало багровым, река горела золотом, и птицы пели так громко, будто славили их любовь.
Они сидели на берегу до темноты, обнявшись, молчали, смотрели на звёзды.
Луна взошла большая, жёлтая, осветила их двоих.
Было тепло, хорошо, и уходить не хотелось.
— Я завтра уезжаю, — вдруг сказал Иван.
Наталья замерла.
— Как уезжаешь? — голос её дрогнул.
— В город. Работа.
Отпуск кончился. Но я вернусь, — он повернулся к ней, взял за плечи. — Ты слышишь?
Я обязательно вернусь. Ты жди меня.
— Долго? — спросила она тихо.
— Месяца через два. Может, раньше. Как управлюсь.
Ты будешь ждать?
Наталья смотрела на него, и сердце разрывалось от боли и счастья одновременно.
— Буду, — сказала она твёрдо.
— Буду ждать. Сколько надо.
Он снова поцеловал её, и в этом поцелуе было обещание.
Обещание вернуться. Обещание любви.
Обещание новой жизни.
Домой она шла как во сне.
Ночь была тёплая, душистая, пахло цветущей липой и мятой.
Светлячки горели в траве зелёными огоньками, где-то вдали пел соловей.
Луна освещала тропинку, и Наталья шла по лунной дорожке, счастливая, окрылённая.
У калитки остановилась.
На крыльце сидел Фёдор.
Наталья вздрогнула, отшатнулась. Сердце упало куда-то вниз.
— Здравствуй, Наташка, — сказал Фёдор пьяным голосом.
— Заждался я тебя. С гулянок, значит, идёшь? С хахалем своим городским?
— Уйди, Фёдор, — сказала Наталья, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Уйди по-хорошему.
— По-хорошему? — он встал, шагнул к ней. — А ты со мной по-хорошему? Я к тебе с душой, а ты дверь передо мной закрываешь?
С племяшом Степанидиным гуляешь, а Фёдора забыла?
— Я никого не забыла, — Наталья отступала к калитке. — Я просто жить хочу по-человечески. И ты не мешай.
— По-человечески? — Фёдор захохотал. — Да кто ты такая, чтобы по-человечески?
Ты шлюха деревенская, подзаборная! Кто тебя замуж возьмёт после такого?
Кому ты нужна, кроме как под юбку залезть?
Наталья почувствовала, как внутри закипает злость.
Хорошая злость, живая, не та, что толкает к бутылке, а та, что заставляет бороться.
— А ты не суди, Фёдор, — сказала она твёрдо. — Не тебе судить.
Ты сам кем был? Сам пил, сам ко мне лазил, сам пользовался, пока я не помнила ничего.
А теперь я очнулась — и ты первый топчешь? Уйди.
Или Степаниду позову.
— Степаниду? — Фёдор озверел. — Да плевал я на твою Степаниду! Я тебя сейчас...
Он шагнул к ней, схватил за руку. Наталья рванулась, закричала.
И в тот же миг из темноты вылетела Степанида — с палкой наперевес, злая, как чёрт.
— А ну, пусти её! — заорала она и огрела Фёдора по спине так, что он взвыл и отпустил Наталью.
— Ты, старая карга! — зарычал он, разворачиваясь. — Я тебя...
— Что ты мне сделаешь? — Степанида стояла перед ним, подбоченясь, и палка в её руках ходила ходуном.
— Только тронь — я тебя засужу. У меня свидетели есть — вон Наташка, вон я. А ну, пошёл вон отсюда, пока милицию не позвали!
Фёдор отступал, матерясь и грозя кулаками. У калитки обернулся, крикнул в темноту:
— Я тебя всё равно достану, Наташка! И хахаля твоего достану! Всё припомню!
И ушёл в ночь. Степанида постояла, глядя ему вслед, потом повернулась к Наталье:
— Цела?
— Цела, — выдохнула та. — Ты как всегда вовремя.
— А я недалеко была, — Степанида вздохнула. — Чуяло моё сердце, что он сегодня придёт.
Видела я, как он вокруг твоего дома кружит. Ну ничего. Завтра к участковому схожу, заявление напишу. Пусть приструнят гада.
— Спасибо тебе, — Наталья обняла её. — Спасибо. Ты как мать мне стала.
— А ты как дочь, — ответила Степанида и погладила её по голове. — Иди спи. Завтра новый день. А послезавтра Иван твой уезжает. Проводить надо.
Наталья кивнула, попрощалась и вошла в избу. Долго не могла уснуть — ворочалась, думала. О Фёдоре, о его угрозах, об Иване, о том, что ждёт впереди. А за окном светила луна, и ночь была полна звуков — сверчки, соловьи, далёкий лай собак. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.
Утром Наталья встала чуть свет. Солнце только поднималось, золотило верхушки деревьев.
Роса тяжело лежала на траве, на листьях лопухов, на крыльце.
Воздух был чист и прозрачен, пахло свежестью и цветами.
Она оделась, причесалась, повязала самый красивый платок и пошла к Степаниде.
Иван уже собирался — укладывал вещи, прощался с тёткой. Увидел Наталью, заулыбался.
— А я уж думал, не придёшь прощаться, — сказал он.
— Пришла, — ответила она тихо.
Они вышли за околицу, к дороге, что вела на станцию.
Солнце поднялось выше, припекало уже совсем по-летнему. В полях колосилась рожь, ветер гнал по ней волны, золотые, спелые.
Жаворонки пели в вышине, заливались, трепетали крыльями.
— Напишешь? — спросила Наталья.
— Напишу, — пообещал Иван. — Как приеду — сразу напишу.
А ты береги себя. Федьку бойся. С тёткой моей держись. Она не даст в обиду.
— Буду, — кивнула она.
Он остановился, повернулся к ней, взял за руки.
— Я вернусь, — сказал он твёрдо. — Ты верь. Я вернусь.
— Верю, — прошептала Наталья. — Буду ждать.
Он поцеловал её на прощание и пошёл по дороге.
Наталья стояла, смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом долго стояла, глядя на пустую дорогу, на поле, на небо.
Солнце поднималось всё выше. Жаворонки пели. Где-то вдалеке прогудел паровоз — Иван уезжал. А Наталья стояла и плакала.
Но слёзы эти были светлыми. Потому что теперь у неё была надежда.
****
Месяц пролетел как один долгий, тягучий день. Или как целая вечность — смотря как мерить.
Для Натальи каждый день без Ивана растягивался в бесконечность, наполненную работой, мыслями о нём и тихой, затаённой надеждой.
Лето катилось к закату.
Дни стали короче, ночи — длиннее и прохладнее.
Солнце уже не пекло немилосердно, а грело ласково, по-осеннему щедро, будто раздаривало последнее тепло перед долгой зимой.
По утрам на траве всё чаще блестела холодная роса, а по вечерам с реки тянуло таким густым туманом, что в двух шагах ничего не было видно.
Наталья вставала затемно, управлялась по хозяйству, потом шла к Степаниде — помогать по огороду.
Картошку копали, морковь дёргали, капусту рубили для засолки.
Работа монотонная, привычная, руки делали дело сами, а мысли всё время возвращались к одному — к письму.
Иван обещал написать, как только приедет. Прошёл месяц — письма не было.
— Не переживай ты так, — успокаивала Степанида, когда они вечерами сидели на завалинке и пили чай.
— Дела у него, работа. Город — он большой, там закрутишься. Напишет.
— А если не напишет? — спрашивала Наталья тихо. — Если забыл?
— Не забыл, — твёрдо говорила Степанида. — Я своего племяша знаю. Он не такой. Если обещал — сделает. Ты жди.
И Наталья ждала.
Каждый день бегала на почту — маленький домик на краю деревни, где почтальонка тётя Глаша разбирала письма и газеты.
Тётя Глаша, грузная баба с вечно недовольным лицом, уже привыкла к Наталье, встречала её вздохами:
— Опять пришла? Нету письма. Как будет — принесу, не беспокойся.
А Наталья всё равно ходила. Потому что не ходить не могла.
Август в том году стоял сухой и тёплый.
Такие дни бывают перед осенью — когда лето уже чувствует, что пора уходить, и дарит напоследок всё своё тепло, всю свою красоту.
Леса стояли зелёные, но кое-где уже проглядывала жёлтая прядь — берёзы начинали золотиться первыми. В садах поспевали яблоки, тяжёлые ветки клонились до земли, пахло антоновкой и мятой.
По вечерам Наталья ходила на реку. Садилась на то самое место, где они сидели с Иваном, и смотрела на воду.
Река текла, не спешила, несла свои воды куда-то далеко, в другие края, может быть, даже в тот город, где жил Иван.
И Наталье казалось, что если долго смотреть на воду, то можно увидеть его — проплывающим в отражении облаков.
Туман по вечерам сгущался всё сильнее. Он выползал из низин, стлался над рекой, заволакивал кусты, деревья, дальний берег. В этом молочном мареве всё становилось зыбким, нереальным, сказочным. Где-то в тумане кричали птицы, плескалась рыба, и звуки эти казались таинственными, приходящими из другого мира.
Однажды, когда Наталья сидела на берегу, из тумана вышел человек. Она вздрогнула, вгляделась — Фёдор.
— Чего испугалась? — спросил он, усмехаясь. — Я ж не зверь какой. Просто поговорить хочу.
— Не о чем нам говорить, — Наталья встала, отряхнула юбку. — Уйди.
— Погоди, — он шагнул ближе. — Я что хотел сказать... Ты на меня зря злишься.
Я ж по-хорошему. Соскучился. Думал, может, забудешь гордость свою, вернёшься.
А ты всё с племяшом Степанидиным... — он сплюнул. — Дождалась?
Уехал твой голубь и не пишет. Забыл он тебя.
Кому ты в городе нужна?
— Не твоё дело, — отрезала Наталья, но сердце её кольнуло. — Сказала — уйди.
— Ладно, уйду, — Фёдор отступил. — Но ты подумай. Я не враг тебе.
Я по-соседски, по-доброму. Приду как-нибудь, посидим, вспомним, как раньше было. А нет — так нет.
Твоя воля.
Он ушёл в туман, а Наталья долго стояла, не в силах пошевелиться. Слова его впивались в душу, как репьи: «Забыл он тебя. Кому ты в городе нужна?» А вдруг правда? Вдруг Иван там, в городе, встретил другую — городскую, красивую, образованную?
Вдруг она для него — просто деревенское развлечение, летний роман, о котором можно забыть, вернувшись к своей жизни?
Она шла домой сквозь туман, и дорога казалась бесконечной.
Луна светила сквозь молочную пелену мутно, размыто, всё было призрачным, нереальным. Даже собственная жизнь казалась призрачной.
Дома Наталья не зажигала лучину. Села в темноте, обхватила плечи руками.
И вдруг поняла, что плачет. Плачет тихо, беззвучно, слёзы текут по щекам, капают на грудь.
От тоски, от страха, от неизвестности.
— Господи, — прошептала она в темноту. — За что мне это? Дай знак. Дай хоть маленький знак, что он вернётся.
Ночь прошла тревожно.
Наталья просыпалась от каждого шороха, от каждого скрипа. Всё казалось, что Фёдор вернулся, ломится в дверь. Но было тихо, только ветер шумел в ветлах да где-то далеко лаяли собаки.
Утром она встала разбитая, с тяжёлой головой.
Умылась ледяной водой, заставила себя позавтракать — кусок хлеба с молоком.
И пошла к Степаниде.
Степанида уже хлопотала во дворе — чистила картошку, складывала в ведро. Увидела Наталью, прищурилась:
— Что с тобой? На тебе лица нет. Опять Федька приходил?
— Приходил, — призналась Наталья. — Вчера, на реке. Говорил... говорил, что Иван не вернётся. Что забыл меня.
— А ты и уши развесила? — Степанида отложила нож, подошла, взяла её за плечи.
— Слушай сюда. Федька — он гад. Ему лишь бы тебя с толку сбить, чтоб ты опять запила, опять пропала.
А Иван... Иван вернётся. Я тебе говорю.
— Откуда ты знаешь? — спросила Наталья с надеждой.
— Знаю, — твёрдо сказала Степанида.
— Я его с детства знаю.
Он слов на ветер не бросает.
Если обещал — сделает. А что письма нет — так почта наша знаешь как работает? То ли ещё будет.
Наталья вздохнула, прижалась к Степаниде. Та обняла её, погладила по голове, как маленькую.
— Идём в лес, — сказала она вдруг. — Грибов полные поляны, бабы вон по вёдрам носят.
А ты киснешь. Собирайся, проветришься.
Они пошли в лес сразу после обеда. Солнце стояло высоко, но уже не пекло, а ласково грело.
Воздух был прозрачен и свеж, пахло прелой листвой, грибами и ещё чем-то лесным, таинственным.
Тропинка вела через луг, мимо реки, в берёзовую рощу, а потом в глубокий ельник, где всегда было сумрачно и прохладно.
В лесу Наталья немного отвлеклась. Грибов и правда было много — подберёзовики, подосиновики, белые попадались.
Они бродили по лесу, перекликались, срезали грибы, складывали в корзины.
Пахло сыростью, мхом, хвоей.
Где-то в глубине леса куковала кукушка — считала кому-то годы.
— Не слушай ты её, — сказала Степанида, заметив, что Наталья прислушивается.
— Кукушка — она врёт. Сама не знает, сколько кому накуковать.
— А я и не слушаю, — улыбнулась Наталья. — Я просто... хорошо тут. Спокойно.
— То-то, — кивнула Степанида. — Лес он лечит. Душу лечит.
Ты чаще сюда ходи.
К вечеру вернулись домой с полными корзинами.
Наталья устала, но усталость была приятная, здоровая.
На душе стало легче.
Может, и правда Иван вернётся? Может, и правда всё будет хорошо?
Она вошла в избу, поставила грибы на лавку, зажгла лучину.
И вдруг увидела на столе конверт. Белый, аккуратный, с маркой в углу.
Сердце упало, потом забилось где-то в горле. Она схватила конверт, разорвала дрожащими руками. Письмо. От Ивана.
«Здравствуй, моя родная! Прости, что долго не писал.
Работы было невпроворот, да и хотел сначала устроиться, всё наладить, чтобы писать уже с хорошими вестями.
Я скучаю. Каждый день о тебе думаю. Как ты там? Как Федька?
Ты береги себя. Я вернусь, обязательно вернусь.
Как только смогу — приеду. Жди меня. Твой Иван».
Наталья перечитала письмо раз, другой, третий. Слёзы текли по щекам, но это были слёзы счастья, облегчения, благодарности. Он помнит. Он вернётся. Он любит.
Она прижала письмо к груди, долго сидела так, улыбаясь сквозь слёзы. А потом встала, подошла к образу, перекрестилась.
— Спасибо тебе, Господи. Спасибо.
За окном сгущались сумерки. Луна взошла над лесом, осветила деревню, реку, её избу. Где-то вдали пел соловей — последние августовские трели, прощальные, грустные и прекрасные.
Наталья вышла на крыльцо, села на ступеньки. Ночь была тёплая, звёздная, пахло цветами и рекой. Она сидела и смотрела на звёзды, и на душе у неё было светло и спокойно. Она дождётся.
Она будет ждать, сколько надо. Потому что теперь у неё есть зачем жить.
*****
Сентябрь в том году выдался на диво погожий.
Такая осень бывает раз в десятилетие — сухая, тёплая, золотая, будто природа решила напоследок одарить землю всем своим теплом, всей своей красотой перед долгим зимним сном.
Листья на берёзах пожелтели, но не облетали, висели прозрачными монетками, и солнце просвечивало сквозь них, зажигая золотые огни. Клёны стояли багряные, осины трепетали розовым, и только ели да сосны оставались зелёными, строгими, неизменными.
Воздух сделался прозрачным до звона.
Далеко было видно — за реку, за луга, за леса.
По утрам землю покрывал иней — первый, робкий, он таял под солнцем к полудню, оставляя на траве алмазную россыпь капель.
Паутина летела по ветру — тонкая, серебристая, цеплялась за волосы, за одежду, за кусты.
Бабье лето стояло на дворе — тёплое, ласковое, прощальное.
Наталья каждый день ходила на почту — проверять, нет ли письма от Ивана.
Письма приходили регулярно, раз в неделю, и каждое было как глоток свежего воздуха, как свет в окошке. Она перечитывала их по многу раз, хранила под подушкой, перевязывала ленточкой.
В них было всё — его любовь, его тоска, его обещания вернуться.
«Скоро, родная. Ещё немного — и я приеду. Ты только жди».
Она ждала. Ждала и преображалась на глазах.
Соседи, которые привыкли видеть Наталью опустившейся, нечёсаной, в грязной одежде, теперь останавливались и оглядывались ей вслед.
Она похудела — но не болезненной худобой пьяницы, а стройной, лёгкой статью, какая была у неё в девках. Волосы, которые раньше висели космами, теперь блестели, уложены в тяжёлую косу, перевитую лентой. Глаза — те самые синие, что когда-то сводили парней с ума, — сияли чистотой и светом.
На щеках появился румянец, губы стали яркими, а походка — плавной, уверенной.
— Гляди-ка, Наташка-то наша как расцвела, — шептались бабы у колодца. — Прямо не узнать. Красавица писаная.
— А как же, жениха городского ждёт, вот и старается.
Только вернётся ли? Обещать — они все мастера, а как до дела...
Наталья не слушала. Она научилась не слышать. Шепотки летели мимо, как осенние листья — покружатся и упадут. У неё была работа, была Степанида, были письма Ивана. И была надежда.
Но была и тень.
Фёдор не исчез. Он словно поселился где-то на границе её жизни — невидимый, но постоянно ощутимый. То мелькнёт за плетнём, то покажется в конце улицы, то увидишь его фигуру на том берегу реки, когда сидишь вечером у воды. Он не подходил, не заговаривал, только смотрел издалека — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Натальи холодело внутри.
Степанида тоже замечала.
— Пасёт он тебя, — говорила она хмуро. — Как волк овцу.
Ждёт своего часа. Ты будь осторожна, Наташка. Не ходи одна вечерами. Я провожу.
— Да что он сделает? — отмахивалась Наталья. — При людях — не тронет.
Я одна , не боюсь.
— Зря не боишься, — качала головой Степанида. — Федька — он злопамятный. И ведь не успокоится, пока своего не добьётся.
А чего он добивается? Чтобы ты опять его была.
Чтобы опять пила и под столом валялась. Потому что тогда ты — его. А сейчас — нет.
Наталья вздрагивала от этих слов, но гнала их прочь. Не хотелось думать о плохом. Слишком хорошо было на душе, слишком светло.
Тоска приходила по ночам.
Днём Наталья держалась — работа, заботы, письма от Ивана.
А ночью, когда луна заливала избу холодным серебром, а за окном шумел ветер, накатывало. Думалось: а вдруг не приедет? Вдруг там, в городе, встретил другую?
Вдруг она для него — просто летнее приключение, деревенская забава, о которой можно забыть, вернувшись к своей жизни?
Слёзы текли по щекам, капали на подушку.
Наталья плакала беззвучно, чтобы никто не слышал, чтобы даже стены не знали о её слабости.
А утром вставала, умывалась ледяной водой, заплетала косу и шла встречать новый день с улыбкой.
В то утро она проснулась особенно рано. Солнце только поднималось, золотило верхушки деревьев.
Роса тяжело лежала на траве, на листьях, на крыльце. Воздух был прозрачен и свеж, пахло яблоками и мятой.
Наталья вышла во двор, вдохнула полной грудью.
— Красота-то какая, — прошептала она.
Взгляд её упал на калитку. Там, на столбике, висел венок из осенних листьев — кленовых, дубовых, рябиновых. Кто-то повесил ночью. Наталья подошла, взяла венок в руки. Красивый, аккуратный, с любовью сплетённый. И вдруг сердце её замерло — из-под листьев выглядывала записка.
Она развернула дрожащими руками. Корявые буквы, пьяный почерк:
«Не жди ты его. Он не вернётся. А я здесь. Я всегда рядом. Ф.»
Наталья сжала записку в кулаке. Холод пробежал по спине, хотя утро было тёплым.
Она оглянулась — никого. Только пустая улица, только тихий шелест листвы, только далёкий крик петуха.
Она вошла в избу, бросила венок и записку в печь.
Смотрела, как огонь пожирает листья, как корчатся буквы, как всё превращается в пепел.
— Не дождёшься, — прошептала она. — Не сломаешь.
Она оделась, причесалась особенно тщательно, повязала самый красивый платок и пошла к Степаниде. Решила не рассказывать — зачем тревожить? Сама справится.
День выдался тёплый, ясный. Они снова ходили в лес — за последними грибами, за клюквой на болото. В лесу было тихо, торжественно, как в храме.
Солнце пробивалось сквозь поредевшую листву, золотило мох, папоротники, муравейники. Птицы перекликались редко, осторожно — готовились к отлёту.
— Скоро Иван приедет, — сказала Наталья, когда они присели отдохнуть на поваленную берёзу. — В письме писал — через неделю.
— Дай Бог, — перекрестилась Степанида. — Соскучилась, поди?
— Очень, — призналась Наталья. — Каждый день считаю.
Каждую ночь молюсь, чтобы всё хорошо было.
— Будет, — уверенно сказала Степанида. — Не может не быть.
Они помолчали. В лесу было слышно, как где-то далеко стучит дятел, как шуршит листва под ногами пробегающей мыши, как тихо поёт ветер в верхушках сосен.
— Степанида, — вдруг спросила Наталья. — А ты веришь, что можно начать сначала? Совсем сначала, будто и не было ничего?
— Верю, — ответила та. — Я же вижу — ты начала. И не просто начала, а идёшь. Трудно, но идёшь. А что было — то было. Ты не виновата, что горе тебя сломало.
Ты виновата будешь, если в этом сломе останешься. А ты не осталась. Значит, молодец.
Наталья улыбнулась сквозь слёзы. Хорошие слёзы, благодарные.
Вечером они вернулись домой усталые, но довольные.
Наталья попрощалась со Степанидой и пошла к себе. У калитки остановилась, прислушалась. Тишина. Только ветер шумит в ветлах, только река плещется где-то внизу.
Она вошла в избу, зажгла лампу.
Всё было как обычно — чисто, прибрано, цветы на окне. На столе — письмо от Ивана. Новое.
Она схватила его, разорвала конверт, жадно пробежала глазами.
«Родная моя! Выезжаю послезавтра. Буду через четыре дня. Дождись. Люблю. Твой Иван».
Она прижала письмо к груди, закружилась по избе, смеясь и плача одновременно. Четыре дня. Всего четыре дня.
— Господи, спасибо тебе! — шептала она. — Спасибо!
Она не заметила, как стемнело. Луна взошла над лесом, залила избу серебряным светом. Наталья вышла на крыльцо, села на ступеньки, смотрела на звёзды. Сердце пело.
И вдруг из темноты донеслось:
— Наталья...
Она вздрогнула, вгляделась. Из-за плетня выступила фигура. Фёдор.
— Чего тебе? — голос её дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо. — Сказала же — не подходи.
— Я письмо видел, — сказал Фёдор, подходя ближе. — От хахаля твоего. Радуешься? Думаешь, приедет, женится, увезёт в город? Дура ты, Наташка. Кому ты такая нужна?
— Уйди, — сказала Наталья, вставая. — Уйди по-хорошему.
— Не уйду, — он шагнул к крыльцу. — Надоело мне ждать.
Я тебя хочу.
По-хорошему хочу.
А не по-хорошему — так и так возьму. Ты моя была и моей останешься.
— Не твоя, — Наталья отступила к двери. — Никогда больше не твоя.
— А чья? — засмеялся Фёдор. — Городского ждёшь?
Да он приедет, поживёт с тобой недельку и бросит. А я здесь. Я всегда рядом. И никуда ты от меня не денешься.
Он шагнул на крыльцо. Наталья рванулась в избу, захлопнула дверь, задвинула засов. Сердце колотилось где-то в горле.
— Открывай! — заорал Фёдор, забарабанив в дверь. — Открывай, кому говорю! Всё равно выломаю!
— Не выломаешь, — крикнула Наталья. — Уходи, пока Степаниду не позвала!
— Степанида далеко, не успеет, — засмеялся Фёдор и снова забил в дверь.
Дверь жалобно скрипела, петли трещали. Наталья прижалась к стене, зажмурилась. И вдруг услышала другой голос:
— А ну, пошёл вон, паскуда!
Степанида. Снова она. С палкой в руках, запыхавшаяся, злая.
— Ты как здесь? — опешил Фёдор.
— А я всегда рядом, когда надо, — Степанида замахнулась палкой. — Я говорила тебе: тронешь её — убью. Уходи, пока цел.
Фёдор отступал, матерясь, грозя кулаками. В темноте было видно, как он спотыкается, падает, встаёт и снова уходит в ночь.
Степанида постучала в дверь:
— Наташ, открывай. Это я.
Наталья отодвинула засов и упала ей на грудь, рыдая.
— Тише, тише, — гладила её по голове Степанида. — Ушёл. Не бойся. Я теперь каждую ночь караулить буду. Не дам ему тебя тронуть.
— Степанида, — шептала Наталья сквозь слёзы. — За что ты мне такая? За что?
— А затем, что ты человек, — ответила та. — А люди друг за друга держаться должны. Особливо бабы. Иначе сожрут нас, как те волки.
Они сидели в избе, пили чай, и за окном светало. Ночь уходила, уступая место новому дню. Туман рассеивался, луна бледнела, на востоке зарозовело небо.
— Завтра Иван приезжает, — сказала Наталья тихо. — Послезавтра. Я дождалась.
— Дождалась, — улыбнулась Степанида. — Молодец. А Федьку мы как-нибудь... Бог с ним. Авось отстанет.
Наталья смотрела в окно. Солнце вставало над лесом, золотило верхушки деревьев. Новый день начинался. И в этом дне была надежда. Самая настоящая, самая светлая.
. Продолжение следует.
Глава 5