РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Ночь прошла тревожно.
Наталья почти не спала — всё прислушивалась к шагам за окном, к шорохам, к далёким звукам.
Степанида осталась у неё, легла на лавку, укрылась тулупом и вскоре захрапела — устала за день, набегалась.
А Наталья лежала с открытыми глазами, глядела в потолок, по которому плясали лунные тени, и думала об Иване. Завтра.
Завтра он приедет.
Мысли путались, перескакивали с одного на другое.
То представляла, как он сойдёт с поезда, как увидит её, как улыбнётся.
То вдруг накатывал страх: а вдруг что-то случилось? Вдруг не доедет? Вдруг Фёдор...
Она гнала эти мысли, крестилась, шептала молитвы. Но страх возвращался, липкий, холодный, как утренний туман.
Под утро она забылась тяжёлым сном. И снился ей Иван — он шёл по полю, по золотой ржи, и звал её, но она не могла сдвинуться с места, ноги будто приросли к земле.
А из-за спины Ивана выползала тень, росла, заслоняла солнце, и голос Фёдора звучал в ушах: «Не дойдёт он до тебя. Не пущу».
Проснулась Наталья от собственного крика. Села на кровати, вся мокрая от пота. За окном уже светало, розовело небо, пели первые петухи.
— Что с тобой? — Степанида уже встала, хлопотала у печи, ставила самовар.
— Сон дурной, — отмахнулась Наталья, утирая пот. — Приснится же такое...
— Сон — он и есть сон, — философски заметила Степанида. — К худу ли, к добру ли — всё одно сбудется, только не так, как снилось. Ты лучше о деле думай. Сегодня Иван приезжает, встречать надо.
Наталья вскочила, заметалась по избе.
Умылась ледяной водой, причесалась, заплела косу — не просто, а с перевивкой, ленту алую вплела. Надела лучшее платье — тёмно-синее, с белым воротничком, которое ещё от встречи с Артёмом осталось, но сохранилось чудом.
В осколок зеркала глянула — лицо бледное, под глазами тени, но глаза сияют. Хороша.
— Иди завтракай, — позвала Степанида. — А то с утра маковой росинки во рту не было.
Наталья присела к столу, но есть не могла. Кусок в горло не лез. Выпила чаю, отломила краюху хлеба, пожевала для вида.
— Не терпится? — усмехнулась Степанида.
— Ой, Степанида, сердце не на месте, — призналась Наталья. — Всё думаю: доедет ли? Не случится ли чего?
— Доедет, — твёрдо сказала Степанида. — Не маленький. А ты соберись.
Ещё на станцию топать, а там поезд в полдень. Успеешь.
Наталья оделась потеплее — утро было свежее, осеннее.
Степанида дала ей свой платок — пуховый, тёплый, по праздникам носила.
— На, возьми. Ветер на станции, не продуло бы.
Они вышли из избы вместе.
Солнце только поднялось, золотило верхушки деревьев, играло в лужах, оставшихся после ночного тумана. Воздух был прозрачен и свеж, пахло яблоками, мокрой листвой и дымком из труб.
Осень вступала в свои права — листья облетали, кружились в воздухе, устилали дорогу золотым ковром.
Где-то далеко, за рекой, кричали журавли — прощались с родными местами, собирались в дальнюю дорогу.
— Журавли полетели, — сказала Степанида, прислушиваясь. — К холодам.
Наталья тоже слушала этот печальный, щемящий крик, и на душе становилось тревожно.
Но она гнала тревогу прочь.
Сегодня праздник. Сегодня Иван приедет.
У околицы они расстались. Степанида пошла по делам, а Наталья зашагала по дороге к станции.
Дорога шла через поле, мимо берёзовой рощи, через мостик над речкой.
Листья шуршали под ногами, ветер трепал подол, в небе плыли белые облака, лёгкие, прозрачные.
Наталья шла и думала.
О том, как изменилась её жизнь за эти месяцы. Ещё весной она валялась пьяная под столом, а теперь идёт встречать любимого человека. Чудо? Или просто жизнь повернулась к ней светлой стороной?
На станцию пришла за час до поезда.
Села на лавочку, смотрела на рельсы, уходящие вдаль.
Редкие прохожие косились на неё, но она не замечала.
Всё её существо было устремлено туда, откуда должен был прийти поезд.
Время тянулось мучительно медленно.
Наталья считала минуты, смотрела на часы на станционном здании. Наконец вдалеке показался дымок, послышался гудок.
Сердце её забилось где-то в горле.
Поезд подошёл медленно, со скрежетом и лязгом. Остановился. Из вагонов повалил народ — с узлами, с чемоданами, с детьми. Наталья вглядывалась в лица, искала одно-единственное.
И вдруг увидела.
Иван соскочил с подножки, огляделся, увидел её — и побежал. Прямо через платформу, расталкивая людей, с чемоданом в руке.
— Наташа! — крикнул он. — Наташа!
Она побежала навстречу.
Они столкнулись, обнялись, и мир вокруг перестал существовать.
Были только его руки, его голос, его губы, целующие её лицо, глаза, волосы.
— Родная моя, — шептал он. — Дождалась. Я вернулся.
— Вернулся, — плакала она. — Вернулся...
Люди обходили их, улыбались, качали головами.
А они стояли посреди платформы, обнявшись, и не могли оторваться друг от друга.
Потом пошли домой.
Иван нёс чемодан, Наталья держала его под руку, и сердце её пело. Дорога назад показалась короткой — они говорили без умолку, перебивая друг друга, смеялись, останавливались, чтобы поцеловаться.
— Как ты? — спрашивал Иван. — Фёдор не трогал?
— Трогал, — призналась Наталья. — Но Степанида спасала. Она как мать мне стала.
— Я ей спасибо скажу. Низкий поклон.
Вошли в деревню.
Солнце клонилось к закату, золотило крыши, сады, реку.
Навстречу попались бабы с коромыслами — остановились, уставились.
Увидели Наталью с Иваном, зашептались:
— Гляди-ка, встретила всё-таки. Приехал городской.
— А красивый какой, статный.
И одет хорошо.
— Теперь Наташка нос задерёт, не подступишься.
Наталья шла, не слыша их. Всё её счастье было здесь, рядом, под рукой.
У калитки их ждала Степанида. Стояла, подбоченясь, улыбалась во всё лицо.
— Ну, здравствуй, племяш! — крикнула она. — Заждались мы тебя!
— Тётка Степанида! — Иван обнял её, расцеловал в обе щеки.
— Спасибо тебе. За всё спасибо.
За Наташу спасибо.
— Ладно, ладно, — смутилась Степанида. — Идите в избу, я там стол накрыла. Праздник сегодня.
В избе было чисто, уютно, пахло пирогами.
На столе — самовар, варенье, мёд, пироги с капустой и с яблоками. Степанида хлопотала, наливала чай, пододвигала угощение.
А Иван с Натальей сидели рядом, держались за руки и не могли наглядеться друг на друга.
Вечер опустился на землю тихий, тёплый. Луна взошла над лесом, осветила деревню, реку, их избу.
Они сидели на крыльце, обнявшись, и смотрели на звёзды.
— Я так боялась, что не доедешь, — призналась Наталья. — Каждую ночь молилась.
— А я каждую ночь о тебе думал, — ответил Иван.
— Спешил, как мог. Работу закончил — и сразу к тебе.
— А в городе... — она запнулась. — Не встретил никого?
Он повернул её лицо к себе, заглянул в глаза.
— Глупая. Ты у меня одна.
И другой не надо.
Она прижалась к нему, и слёзы счастья текли по щекам. А он целовал их, солёные, тёплые, и шептал:
— Люблю тебя. Люблю.
Ночь была тиха и светла.
Луна плыла по небу, звёзды мерцали, где-то далеко пел соловей — последние осенние трели. Им было хорошо вдвоём.
Но где-то в темноте, за околицей, горел огонёк.
Кто-то сидел у костра, пил самогон и смотрел на их избу.
Фёдор не спал.
Утро встретило их солнцем и птицами. Наталья проснулась рано, лежала, смотрела на спящего Ивана, не верила своему счастью.
Он здесь. Рядом. Дышит, улыбается во сне.
Она тихонько встала, умылась, начала хлопотать по хозяйству. Иван проснулся, вышел во двор, потянулся.
— Чем займёмся сегодня? — спросил он.
— К Степаниде сходим, — ответила Наталья. — Она ждёт. А потом... потом просто будем вместе.
Они пошли к Степаниде.
Утро было ясное, прохладное, листья шуршали под ногами.
Воздух пах осенью — грибами, прелой листвой, дымком. Где-то вдалеке мычала корова, кричали петухи, перекликались бабы.
У калитки Степаниды они остановились. Наталья вдруг почувствовала чей-то взгляд. Обернулась — за плетнём, в тени старого сарая, стоял Фёдор.
Стоял и смотрел на них. Не двигался, не подходил, просто смотрел.
— Пойдём, — тихо сказала Наталья, беря Ивана за руку. — Не смотри туда.
Иван обернулся, увидел Фёдора.
На мгновение в глазах его вспыхнуло что-то тёмное, но он сдержался, только руку Натальи сжал крепче.
— Если тронет — убью, — сказал он тихо.
— Не надо, — попросила Наталья. — Он того не стоит.
Они вошли в калитку. Степанида ждала их с пирогами и самоваром. А Фёдор остался за плетнём. Стоял, смотрел им вслед, и в глазах его горела злоба.
****
Октябрь подкрался незаметно, как вор в ночи.
Ещё вчера казалось — лето, тепло, золотая осень, а сегодня грянул ветер, сорвал последние листья с деревьев, застудил землю, затянул небо свинцовыми тучами.
По утрам лужи затягивало хрупким ледком, трава покрывалась инеем, и пар изо рта вырывался белыми облачками.
Иван жил у Натальи третью неделю. Дни летели быстро, наполненные работой, заботами и тихим семейным счастьем.
Вдвоём они перебрали картошку, засолили капусту, закатали банки с грибами — всё, как положено, по-хозяйски.
Степанида приходила каждый вечер, пила чай, радовалась, глядя на них.
— Слава тебе, Господи, — крестилась она.
— Хоть у тебя, Наташка, всё хорошо. А то натерпелась ты, намучилась. Заслужила счастье.
Наталья только улыбалась, прижималась к Ивану и верить не могла своему счастью.
Оно было таким хрупким, таким ненадёжным — вдруг ветер дунет и разобьёт?
Фёдор не появлялся.
После того дня, когда они с Иваном вместе вошли в калитку Степаниды, его будто ветром сдуло.
Но Наталья знала: он рядом. Чувствовала спиной его взгляд, когда шла по улице, когда работала в огороде, когда выходила вечером на крыльцо.
Он не показывался, но был — тенью, призраком, затаившейся угрозой.
Иван тоже чувствовал.
— Я с ним поговорю, — сказал он однажды, когда они сидели вечером у окна и смотрели на дождь. — Хватит ему тенью ходить. Пусть знает, что ты моя.
— Не надо, — испугалась Наталья. — Он злой. Сделает что-нибудь.
— А я не боюсь, — усмехнулся Иван. — Пусть только сунется.
Дождь барабанил по стёклам, ветер выл в трубе, и в избе было тепло и уютно.
Наталья прижималась к Ивану, слушала, как бьётся его сердце, и молилась про себя, чтобы этот вечер длился вечно.
Но вечера кончались, наступали ночи, а за ночами — новые дни. И в один из таких дней пришла беда.
Это случилось под вечер.
Иван ушёл к Степаниде — помочь дрова колоть, а Наталья осталась одна.
Затопила печь, поставила варить картошку, села у окна с вязанием.
За окном смеркалось рано, тучи низко висели над землёй, моросил мелкий холодный дождь.
Где-то далеко выла собака, и от этого воя становилось тоскливо на душе.
Стук в дверь раздался неожиданно. Наталья вздрогнула, уронила спицы.
— Кто там?
Молчание. Потом снова стук — настойчивее.
— Открывай, Наталья. Свои.
Голос был знакомый, но не сразу узнала. Пелагея.
Наталья открыла.
На пороге стояла Пелагея — худая, обтрёпанная, с синяком под глазом. За её спиной темнела фигура Митьки, который прятался в тени.
— Чего тебе? — спросила Наталья настороженно.
— Пусти, замёрзли, — Пелагея шагнула в избу, оттесняя Наталью плечом. — Не бойся, мы по-хорошему. Поговорить надо.
— Не о чем нам говорить, — Наталья попятилась к столу. — Уходите.
— Ишь ты, гордая какая, — усмехнулась Пелагея, оглядывая избу. — Чистота, уют.
И хахаля городского пригрела.
А про подруг старых забыла?
— Какие вы мне подруги? — Наталья сжалась.
— Вы меня в грязь топтали, пьяную пользовались, а теперь подруги?
— А кто тебя из грязи вытаскивал? — вдруг подал голос Митька из-за спины Пелагеи.
— Мы тебя жалели, а ты...
— Заткнись, — оборвала его Наталья. — Уходите. Иван скоро придёт.
— Иван? — Пелагея засмеялась.
— Не придёт твой Иван.
Фёдор его сейчас перехватит, поговорит по душам. А мы тут пока... посидим, подождём.
Наталья похолодела.
Рванулась к двери, но Митька перегородил дорогу.
— Сидеть, — сказал он, и в руке его блеснул нож. — Не рыпайся.
— Что вы сделали? — закричала Наталья. — Где Иван?
— Да не шуми ты, — поморщилась Пелагея. — Живой твой Иван.
Пока.
А дальше как Фёдор решит.
Она села за стол, налила себе воды, отхлебнула.
Митька остался у двери, поигрывая ножом. Наталья стояла посреди избы, и сердце её колотилось где-то в горле.
— Зачем вы? — спросила она тихо. — Что я вам сделала?
— А то, — зло сказала Пелагея, — что вылезла из грязи, а нас в ней оставила.
Думаешь, легко нам?
Фёдор пьёт, звереет, Митька руку поднял — вон синяк поставил.
А ты тут в чистоте, при мужике, при счастье.
Нечестно это.
— А я нечестно своё счастье получила? — горько усмехнулась Наталья.
— Я через ад прошла, через грязь, через унижение. Я два года по дну ползала, пока вы меня топтали. А теперь я виновата, что встала?
— Виновата, — сказала Пелагея. — Потому что мы так не можем.
А ты смогла. Значит, ты нам не ровня.
Значит, ты чужая.
Она встала, подошла к Наталье вплотную. Глаза у неё были бешеные, пьяные, нехорошие.
— Фёдор сказал: мы тебя проучить должны.
Чтоб знала своё место. Чтоб не высовывалась.
— Что вы сделаете? — прошептала Наталья.
— А вот сейчас увидишь.
Она замахнулась, но ударить не успела.
Дверь распахнулась, в избу влетел Иван.
Лицо в крови, рубаха разорвана, но глаза горят.
— Наташа! — крикнул он.
За ним в дверях стояла Степанида с палкой, а за её спиной — несколько мужиков, соседей.
— А ну, вышли все! — рявкнула Степанида. — Живо!
Митька попятился, нож выпал из рук. Пелагея замерла, потом кинулась к двери, но Степанида перегородила дорогу.
— Стоять! Ты, паскуда, чуть человека не погубила!
Я тебя знаешь куда отправлю?
— Пусти, — завизжала Пелагея. — Не тронь!
Степанида схватила её за шкирку, вытолкала в сени.
Митька выбежал сам, спотыкаясь. Через минуту двор опустел, только в темноте мелькали тени да слышалась удаляющаяся брань.
— Живы? — спросила Степанида, входя в избу.
Иван стоял, прижимая к себе дрожащую Наталью.
Кровь на лице запеклась, но он улыбался.
— Живы, тётка. Спасибо тебе. И мужикам спасибо.
— А то как же, — в дверях появились соседи — дядька Прохор, молодой парень Петька, ещё двое.
— Нешто мы дадим своих в обиду? Федьку этого давно унять пора.
— А где Фёдор? — спросила Наталья.
— В овраге лежит, — усмехнулся Прохор.
— Мы его малость поучили.
Чтоб неповадно было.
Неделю проваляется, а там, глядишь, одумается.
— Убили? — испугалась Наталья.
— Живой, — успокоил Прохор. — Мы не звери. Но запомнит надолго.
Мужики ушли, довольные, громко переговариваясь.
Степанида осталась.
Помогла Ивану умыться, смазала раны каким-то снадобьем.
— Ну всё, — сказала она, оглядывая их. — Отвоевались.
Теперь Федька не сунется. А эти... — она махнула рукой в сторону, где скрылись Пелагея с Митькой.
— Эти тоже присмиреют.
Им теперь от людей достанется.
Вся деревня знает, кто они есть.
Наталья сидела на лавке, всё ещё дрожа. Иван обнимал её, гладил по голове.
— Всё хорошо, — шептал он. — Я рядом. Никто тебя не тронет.
— Я так испугалась за тебя, — прошептала Наталья. — Думала, убьют.
— Не убьют, — усмехнулся Иван. — Я живучий.
Степанида смотрела на них и улыбалась сквозь слёзы.
— Счастья вам, дети мои, — сказала она. — Натерпелись, намучились — теперь живите. Долго и счастливо.
Она ушла, а они остались вдвоём. Ночь опустилась на землю тёмная, холодная. Ветер выл в трубе, дождь барабанил по стёклам, но в избе было тепло и уютно.
Они лежали обнявшись, слушали, как бушует непогода за окном, и молчали.
Слова были не нужны.
Под утро Наталья задремала. И снился ей странный сон — будто идёт она по полю, по белому снегу, а навстречу ей Артём.
Идёт, улыбается, молодой, красивый, как в день свадьбы. Подошёл, погладил по голове, сказал: «Живи, Наташа. Я тебя отпускаю. Будь счастлива». И растаял, как утренний туман.
Проснулась Наталья от солнечного света. За окном сияло солнце, голубело небо, иней искрился на ветках.
Первый настоящий мороз ударил, застеклил лужи, припорошил траву.
— Иван, — позвала она. — Иван, глянь, красота какая!
Он подошёл к окну, обнял её сзади.
— Красота, — согласился он. — А знаешь, что я решил?
— Что?
— Остаюсь. Насовсем.
В городе работу брошу, сюда переберусь. Дом купим, хозяйство заведём. Хочешь?
Наталья повернулась к нему, заглянула в глаза. В них было всё — любовь, надежда, будущее.
— Хочу, — прошептала она. — Очень хочу.
— Тогда решено, — улыбнулся он. — Весной начнём строиться. А пока тут поживём.
Они вышли на крыльцо.
Солнце поднималось над лесом, заливало деревню золотым светом. Дымки вились над трубами, где-то скрипел колодец, перекликались петухи.
Жизнь шла своим чередом, простая, трудная, прекрасная.
— Степаниде надо сказать, — вспомнила Наталья.
— Успеется, — Иван поцеловал её. — Всё успеется.
Они стояли обнявшись, смотрели, как просыпается мир. Им было хорошо. Им было спокойно. Впервые за долгое время у Натальи не было страха в душе. Только тихая радость и благодарность.
К ним шла Степанида — с корзинкой, улыбающаяся, румяная с мороза.
— Доброе утро, молодые! — крикнула она издалека. — Я пирогов напекла! Будете?
— Будем! — ответили они хором.
Иван пошёл открывать калитку, а Наталья осталась на крыльце. Смотрела на него, на Степаниду, на деревню, на небо, и думала: вот оно — счастье. Оказывается, оно всегда было рядом. Просто нужно было пройти через ад, чтобы его увидеть.
Где-то далеко, за рекой, кричали журавли — прощались с родными местами, улетали в тёплые края. Но они знали, что вернутся весной. Как возвращается счастье. Как возвращается жизнь.
Наталья перекрестилась на золотой купол церкви вдалеке и вошла в избу. Её ждали. Её любили. И впереди была целая жизнь.
. Конец.