Телефон едва не выскользнул из рук — пальцы стали чужими, ватными. Зинаида Павловна, соседка тёти Гали, говорила так быстро и деловито, будто зачитывала список покупок.
— Нина, ты, может, не знала, но Галя на тебя одну завещание переписала. Я свидетелем была. Приезжай, расскажу подробности.
— Как на меня одну? Там же на всех племянников было, на шестерых.
— Говорила одно, а сделала другое. Мы с ней прошлой осенью к нотариусу ходили, в октябре. Она сказала: «Нинка единственная, кто меня не бросил».
Тётю Галю похоронили в начале сентября. Нина после этого две недели ходила как потерянная — на работе путала проводки, дома забывала выключить плиту. Муж Сергей грел ей суп и молчал, потому что знал: тётя Галя для Нины — не просто родственница.
Родная мать оставила Нину у сестры в три года. Сказала — на пару месяцев, пока устроится. Пара месяцев растянулась навсегда. А тётя Галя, одна, без мужа, вырастила племянницу как свою. Был у Гали и родной сын Коля — от короткого брака, но он давно уехал в Краснодар, звонил по праздникам, приезжал раз в год и считал, что этого достаточно.
Нина же ездила к тёте каждую субботу. Привозила продукты, мыла полы, поливала фиалки на подоконнике — три горшка, сиреневые, тётя их холила как детей. В шкафу до сих пор стояла швейная машинка «Подольск», на которой Галя когда-то шила Нине школьную форму, перешивала юбки из своих платьев.
Нина съездила к нотариусу, увидела завещание своими глазами. Трёхкомнатная квартира в девятиэтажке на улице Мира — Галя получила её по расселению шесть лет назад, когда старый дом пошёл под снос. И всё это теперь — Нине.
Коле она позвонила сама.
— Коль, тётя Галя завещание поменяла. Квартиру оставила мне.
Пауза. Потом голос стал чужим.
— Это как? Мне — ничего? Это же мать моя. По крови.
— Я сама не ожидала.
— Ладно, разберёмся.
Разбирался Коля через суд. Пытался признать завещание недействительным — мол, мать была не в себе, на неё давили. Но экспертиза подтвердила дееспособность, свидетель Зинаида Павловна дала показания, нотариус предоставил записи. В марте суд отказал.
Однако юрист нашёл другой ход. Коле к тому моменту исполнился шестьдесят один год — а значит, по закону он считался нетрудоспособным и имел право на обязательную долю в наследстве. По статье 1149 Гражданского кодекса — не менее половины того, что причиталось бы ему по закону без завещания. Коля — единственный наследник первой очереди. Значит, его обязательная доля — половина квартиры.
Позвонил в апреле.
— Квартира стоит миллионов пять. Моя половина — два с половиной. Но я не жадный. Два миллиона — и разойдёмся. Либо продаём и делим.
— Коль, тётя хотела, чтобы квартира осталась мне.
— Мать хотела одно, а закон говорит другое. Платишь — и живи спокойно.
Двух миллионов у Нины не было. И у Сергея не было. Он — мастер на заводе, она — бухгалтер в управляющей компании. Жили нормально, но без накоплений.
— Серёж, можно взять кредит. Я узнавала: два миллиона на семь лет — платёж около сорока тысяч в месяц.
Сергей потёр переносицу — всегда так делал, когда думал.
— Нин, сорок тысяч — это почти половина моей зарплаты. А может, проще продать? Квартира миллионов пять стоит. Отдаёшь Кольке его часть, остальное — нам.
— Серёж, это тётина квартира. Там фиалки на подоконнике, я каждую субботу езжу поливать. Там занавески с маками — Галя сама вышивала, каждый стежок виден. Там вся моя жизнь.
— Фиалки можно перевезти. Занавески тоже.
— Ты не понимаешь.
— Я понимаю. Я просто считаю.
Подруга Ленка, с которой десять лет в одном кабинете сидели, тоже считала.
— Нин, тётя — это тётя, а кредит — это кабала. Сорок тысяч в месяц — это ваш с Серёжей отпуск, нормальная еда, спокойные нервы. Ты же бухгалтер, ну посчитай сама.
А потом Нина нашла в тётиной шкатулке записку. Тетрадный листок в клетку, почерк Галин — крупный, с наклоном вправо, буквы как из прописей. «Коленька, квартиру не отдавай никому. Это наша кровь, наши стены. Держись за них, что бы ни случилось». Записка была старая, пожелтевшая — написана явно до того, как Галя передумала и переписала завещание. И адресована не Нине. Коле. Сыну, который приезжал раз в год. Но Нина прочитала её как завет лично себе. Закрыла шкатулку, поехала в банк.
Кредит одобрили со скрипом. Сергей пошёл созаёмщиком — без его зарплаты банк не давал. Менеджер долго щёлкал калькулятором, хмурился, просил справки.
— Подписываю, но хочу, чтобы ты знала: я считаю, что это ошибка, — сказал Сергей прямо при менеджере.
Коля получил деньги, написал в мессенджере: «Пришло. Удачи». И тишина.
Первые три месяца было тяжело, но терпимо. Нина ездила в тётину квартиру, поливала фиалки, пила чай из Галиной чашки с отколотой ручкой. Платёж списывался пятнадцатого числа. Ужимались на всём — отменили поездку к морю, перестали заказывать готовую еду, Нина стала ходить на работу пешком, экономя на автобусе.
А в августе Нину сократили. Двенадцать лет в компании — и оптимизация. Два средних заработка на прощание — семьдесят тысяч. Меньше, чем два платежа по кредиту.
Сергей стал работать за двоих. Сверхурочные, по выходным — чинил проводку знакомым, ставил розетки, менял счётчики. Приходил домой в десять, ел молча и ложился. Под глазами залегли тени, которых Нина раньше не видела. Она ходила на собеседования, но в пятьдесят один год бухгалтеру без знания новых программ не везде рады. В одном месте прямо сказали: «Нам бы помоложе».
Первую просрочку допустили в октябре. Из банка позвонили, вежливо, но с нажимом: «Напоминаем о необходимости внесения платежа». Сергей молчал. Не упрекал, не ругался. И от этого молчания у Нины внутри всё сжималось.
В ноябре приехала сестра Сергея, Татьяна. Привезла банку солений, села на кухне.
— Нин, Серёжа рассказал мне про вашу ситуацию. Я обычно не лезу в чужие дела, ты знаешь.
— Знаю. Но сейчас лезешь.
— Лезу, потому что брат за полгода постарел на десять лет. Работает как вол, а конца не видно. Ты из-за мёртвой тётки бросила живого мужа в долговую яму. Поздравляю. Тётя бы, наверное, гордилась.
Нина посмотрела на Сергея. Он стоял в дверях кухни, привалившись плечом к косяку. Молчал. Не вступился.
Вечером Нина достала шкатулку. Развернула записку. «Коленька, квартиру не отдавай никому». И впервые прочитала не то, что хотела видеть, а то, что было написано. Записка — Коле, не ей. Тётя Галя когда-то цеплялась за эти стены. И умерла одна в этих стенах. Коля жил в Краснодаре, Нина каждую субботу мыла полы и поливала фиалки. Но стены оказались важнее людей. И Нина усвоила тот же урок — только ценой собственной семьи.
Положила записку обратно. Утром позвонила в агентство недвижимости.
Квартиру продали за пять миллионов двести тысяч. Кредит с набежавшими процентами закрыли досрочно — ушло около миллиона девятисот. На руках осталось чуть больше трёх миллионов.
— Вот. Долг закрыт. Деньги на счету, — сказала Нина мужу вечером, положив перед ним распечатку из банка.
Сергей посмотрел на бумагу, кивнул.
— Я заявление подал. На развод.
— Серёж.
— Нин, я полгода молчал. Работал, подписал кредит, терпел. Не потому что тряпка — потому что надеялся, ты сама поймёшь. Ты выбрала стены. Не меня. Я не смогу после этого так, как раньше.
Нина не спорила.
Развелись тихо. Двушку разменивать не стали — Сергей ушёл на съёмную, сказал: «Потом разберёмся с квартирой». Нина устроилась бухгалтером в небольшую строительную фирму. Зарплата поменьше, но стабильно, и программу освоила за две недели — заставила себя.
В декабре позвонил Коля. Голос бодрый, как у человека, которому что-то нужно.
— Нин, тут такое дело. Вложился в один строительный проект, а там всё рухнуло. Можешь одолжить тысяч триста? Ты же квартиру продала, деньги остались. Мы же родня.
Нина стояла на кухне. Чайник щёлкнул и затих.
— Коль, тётя Галя тебе записку писала. Держаться за стены. Ты получил свои два миллиона — и не удержал. Я послушала ту же записку — и потеряла мужа. Мы оба ошиблись. Только я хотя бы вовремя остановилась.
— Ну и сиди тогда одна, раз такая умная, — бросил Коля и повесил трубку.
Нина налила себе чай. На подоконнике стояли три горшка с фиалками — те самые, тётины, перевезённые из проданной квартиры. Средняя, самая крупная, как раз собиралась зацвести.