Наталья открыла банковское приложение прямо при дочери — на уроке финансовой грамотности задали показать, как работает накопительный счёт. Экран загрузился, и Наталья замерла. На «Дашкином фонде», куда они с мужем десять лет откладывали на образование, было почти вдвое меньше, чем должно.
— Мам, а почему тут так мало? Ты же говорила, там много.
Наталья перевернула телефон экраном вниз.
— Это другой счёт, зайка. Иди пока уроки делай.
Дашка ушла в комнату, а Наталья трясущимися пальцами открыла историю операций. Три перевода. Октябрь — восемьдесят тысяч. Ноябрь — сто двадцать. Декабрь — ещё девяносто. Итого двести девяносто тысяч. Все три — на карту Гришина Сергея Валентиновича. Брата.
«Дашкин фонд» они завели, когда дочке исполнился год. Андрей работал наладчиком на заводе, Наталья — бухгалтером в управляющей компании. Не шиковали, но стабильно клали по четыре-пять тысяч в месяц. За десять лет набралось чуть больше шестисот тысяч с процентами. О фонде знала даже бабушка, Валентина Петровна, и при случае хвасталась соседкам: «Мои ответственные, на внучку копят».
Серёжа был младше Натальи на семь лет, и мать всю жизнь с ним носилась. Наталья выросла сама, институт сама, квартиру с Андреем тянула сама, а Серёжа всё «искал себя». В двадцать пять открыл точку с шаурмой — через три месяца прогорел. Мать попросила закрыть его долг за аренду: сорок тысяч. В двадцать восемь — «подпиши поручительство по кредиту, это формальность». Наталья подписала. Серёжа перестал платить через четыре месяца, и Наталья два года закрывала чужой кредит по двенадцать тысяч в месяц. В тридцать — «устрой к знакомому врачу, спина болит». Устроила. Врач сказал — спина как у космонавта. Серёжа решил, что врач некомпетентный.
Андрей тогда не скандалил. Просто сказал за ужином: «Наташ, я не ору. Но посчитай на досуге, сколько мы за годы на твоего брата потратили. Как бухгалтер бухгалтеру — цифры тебя удивят». Наталья не посчитала. Побоялась.
Полгода назад у Валентины Петровны случился инсульт — отнялась правая рука, ходить стала с трудом. Наталья подключила ей доступ к своему онлайн-банку, чтобы мать могла оплачивать коммуналку: зашла, оплатила, вышла. Просто и удобно.
В сентябре мать позвонила как обычно:
— Наташ, Серёженьке на лечение нужно подкинуть. Тысяч двадцать хотя бы.
Наталья перевела. Андрей увидел уведомление.
— Опять?
— В последний раз, обещаю.
— Она и в прошлый раз так говорила.
После этого мать перестала просить. Совсем. Месяц тишины, второй. Наталья даже обрадовалась — видимо, Серёже полегчало. А потом Дашка пришла с заданием про вклады.
Из коридора раздался звук ключа — Андрей с работы. Наталья не встала его встретить, не крикнула «привет». Сидела на кухне с телефоном, уперев взгляд в стол.
— Что случилось? — спросил он, потому что ботинки стояли, куртка висела, а жены на пороге не было.
Наталья протянула телефон. Андрей сел напротив. Снял шапку. Прочитал. Прочитал ещё раз.
— Двести девяносто. Почти половина.
— Я не переводила. У мамы доступ.
Андрей положил телефон на стол и сказал тихо, почти ровно:
— Я десять лет себе ничего не покупал. Куртку эту пятый год ношу. Для Дашки.
Встал и вышел из кухни. В ванной долго лилась вода.
Наталья позвонила матери в тот же вечер. Дашку отправила к соседке за учебником.
— Мам, с Дашкиного счёта три перевода ушли Серёже. С накопительного.
Тишина. Потом голос — дрогнувший, но готовый:
— Он бы умер без этих денег. Ты хочешь, чтобы у тебя брата не стало?
— Мама, он не лечился. Он машину купил. Я видела его страницу — неделю назад выложил фото на фоне белой Гранты. Подписал: «Наконец-то своя ласточка».
— Ну и что? Может, ему для работы машина нужна. Наташа, Дашка молодая, ей одиннадцать, ещё накопите, а Серёже сейчас нужно было.
— Мам, это были не твои деньги.
— Я у чужих не брала, у дочери родной. Я вас обоих вырастила, мне теперь разрешения спрашивать?
— Ты залезла на счёт своей внучки. Двести девяносто тысяч.
— Не привирай, я знаю сколько, — уточнила мать.
Вот от этого уточнения Наталье стало по-настоящему жутко. Значит, считала. Значит, знала, что делает. Три раза заходила, три раза переводила, три раза закрывала приложение — и ни разу не позвонила спросить.
Наталья повесила трубку.
На следующий день — смена паролей, отвязка маминого телефона, настройка автоплатежа за коммуналку. Звонок в банк: переводы с авторизованного устройства, формально добровольные, оспорить нельзя. Оператор сочувствовала, но от этого сочувствия легче не становилось.
Андрей взял подработку по выходным — чинил станки на соседнем предприятии. Наталья стала брать на дом расчёты для знакомого предпринимателя, сидела до часу ночи. Они это не обсуждали. Просто делали.
Дашке сказали, что банк обновил приложение и цифры показывает по-другому. Дашка вроде поверила. А через неделю спросила у бабушки по телефону: «Баб, а правда, что мама отдала мои деньги дяде Серёже?»
Валентина Петровна тут же перезвонила дочери — зачем настраиваешь ребёнка. Наталья ответила: «Я ей ничего не говорила. Дети не дураки, мам».
Серёжа объявился сам — через две недели, как ни в чём не бывало:
— Наташ, скинь пять тысяч на бензин, карта пустая.
— Серёж, ты серьёзно? Ты двести девяносто тысяч с Дашкиного счёта забрал и ещё просишь?
— Какие двести девяносто? Мать дала, я думал, её деньги.
— На переводе моё имя, мой счёт. Ты не мог не видеть.
— Ну Наташ, верну я, ты же знаешь. Просто период такой.
— Период такой у тебя пятнадцать лет, Серёж.
Он бросил трубку первым.
Новый год у них всегда отмечали у матери. Валентина Петровна готовила неделю, созывала всех — Наталью с семьёй, Серёжу, тётку Любу с мужем, двоюродную сестру Олю. В этом году Наталья сказала, что придёт. Андрей посмотрел на неё, но ничего не спросил.
Тридцать первого расселись за стол. Серёжа пришёл в новой куртке, рассказывал истории, мать на него не нарадовалась. Андрей ел мало, на шурина не смотрел. Дашка рисовала в блокноте, который везде таскала с собой.
После курантов, когда все выпили-закусили, Наталья встала и достала телефон.
— Я хочу кое-что сказать, пока все здесь.
— Наташка, тост давай! — засмеялась тётка Люба.
— Не тост. За пятнадцать лет я отдала на Серёжу следующее. Две тысячи девятый — сорок тысяч, долг за аренду после его точки с шаурмой. Двенадцатый — поручительство по кредиту, итого двести восемьдесят восемь тысяч за два года. Пятнадцатый — билеты до Краснодара и деньги «на первое время», семьдесят тысяч; вернулся через три недели без копейки. Семнадцатый — долг перед соседом, шестьдесят тысяч. Девятнадцатый — телефон, тридцать пять тысяч, «старый украли». Сентябрь этого года — двадцать тысяч «на лечение». И октябрь, ноябрь, декабрь — двести девяносто тысяч с накопительного счёта моей дочери, переведены мамой без моего ведома.
За столом стало так тихо, что слышно было, как в подъезде кто-то смеётся.
— Итого за пятнадцать лет — восемьсот три тысячи. Без мелочей, которые я не записывала. Это не скандал. Это бухгалтерия. Я закончила.
Наталья положила телефон на стол рядом с тарелкой. Серёжа сидел с открытым ртом. Тётка Люба отодвинула бокал. Валентина Петровна заплакала, прикрыв рот ладонью.
— Зачем при всех, — прошептала мать.
— Потому что по-тихому не работает. Пятнадцать лет не работает, мам.
Наталья взяла сумку. Дашка уже стояла в коридоре — оделась сама, молча. Вышли на площадку. Андрей ждал внизу — спустился раньше и завёл машину.
На заднем сиденье Дашка зашуршала блокнотом.
— Мам, я посчитала. Если так же откладывать, к восемнадцати всё равно не хватит. Но я могу после девятого класса в колледж пойти, там бесплатно.
Наталья повернулась к ней и хотела что-то ответить, но не смогла. Андрей прибавил скорость.