– Дим, мне сыворотка нужна. С витамином С. Четыре с половиной тысячи.
Я стоял у плиты, жарил сыну котлеты. Мишка сидел за столом, болтал ногами, ждал ужин. Катя листала телефон на диване — ногти свежие, персикового цвета, блестят под лампой.
Пять лет она дома. Пять лет я один тяну всё: квартплату, еду, садик, одежду на Мишку, бензин, кредит за машину. Семьдесят пять тысяч — моя зарплата. Плюс две подработки: по выходным чиню проводку знакомым, вечерами — монтаж камер наблюдения. Итого выходит под сто. И этих ста вечно не хватает.
– Кать, у тебя же есть сыворотка. Я в январе покупал.
– Та кончилась. И вообще она была не с витамином С, а с гиалуронкой. Это разные вещи.
Я перевернул котлету. Масло зашипело. Я молчал.
– Ну что ты молчишь? Четыре с половиной — это же не миллион.
– Кать, может, ты уже начнёшь работать? Мишка в саду с восьми до шести. Два года уже ходит. Ты дома одна целый день.
Она отложила телефон. Посмотрела на меня так, будто я сказал что-то неприличное.
– Я ребёнка воспитываю.
– Он в саду.
– А вечером? А когда болеет? А готовка, уборка? Ты вообще понимаешь, сколько сил на это уходит?
Я понимал. Потому что половину этого делал сам. Я готовил ужин. Я отвозил Мишку в сад по утрам. Я забирал, когда успевал. Пылесосил по субботам, потому что Катя говорила, что «сил нет».
– Дим, ты же мужик. Обеспечь семью нормально, и мне не придётся считать каждую копейку.
Я выключил плиту. Достал телефон. Открыл заметки — я уже три месяца записывал туда все расходы. Каждый перевод. Каждый чек.
– Смотри. Январь. Восемь тысяч двести — косметика. Пять четыреста — кафе с подругами. Три тысячи — маникюр. Февраль. Семь тысяч — косметика. Шесть — кафе и доставка еды, когда ты «не хотела готовить». Два восемьсот — ресницы.
– Ты что, следишь за мной?
– Я считаю. Потому что деньги не бесконечные. За три месяца на твои личные расходы ушло сорок две тысячи. Это почти половина моей зарплаты за месяц.
Мишка перестал болтать ногами. Смотрел то на меня, то на маму.
– Пап, а мы бедные? – спросил он.
У меня внутри что-то оборвалось. Я присел к нему, положил котлету на тарелку.
– Нет, сынок. Мы не бедные. Ешь давай.
Катя ушла в спальню. Дверь не хлопнула — прикрыла тихо. Но я слышал, как она набирает подруге. «Представляешь, он мне весь бюджет расписал, как бухгалтер. Контролёр нашёлся».
Я сел рядом с Мишкой и смотрел, как он ест. Котлеты были нормальные. Мишка был доволен. А я сидел и думал о том, что сыворотка за четыре с половиной — это три часа моей подработки. Три часа под потолком чужого склада с перфоратором.
Но разговор этот ни к чему не привёл. Через два дня Катя снова попросила денег. Теперь на крем.
В марте Валера позвал меня покурить у проходной. Валера работал в соседнем цеху, мы дружили лет десять. Его жена Лена — бухгалтер в строительной фирме. Двое детей, младшему три.
– Лен зарплату подняли, – сказал он, затягиваясь. – Сорок пять теперь получает. А я свои шестьдесят. Вдвоём — сто пять. Нормально живём. Даже на море в этом году собираемся.
Я молчал. Сто пять. Вдвоём. А я один — сто, и из них четырнадцать-пятнадцать ежемесячно уходит на то, чтобы Катя «хорошо выглядела».
– А Ленка не жалуется, что устаёт? Дети, работа, дом?
– Жалуется иногда. Но она говорит: «Лучше уставать на работе, чем дома сходить с ума от скуки». И знаешь, она права. У неё коллектив, подруги на работе, обед вместе. Ей нравится.
Я вернулся в цех и весь день думал. Нашёл в интернете вакансию — бухгалтер в контору рядом с нашим домом. Тридцать восемь тысяч, график с девяти до пяти, суббота-воскресенье выходные. Мишку в сад отводить утром — как раз по пути. Идеально.
Вечером показал Кате. Она даже не открыла ссылку.
– Бухгалтер? Дим, ты серьёзно? Мне скучно считать цифры. Я не для этого диплом получала.
– У тебя диплом экономиста.
– Ну и что? Экономист и бухгалтер — это разные профессии.
– Катя, тебе не нужно любить работу. Тебе нужно зарабатывать.
Она закатила глаза.
– А тебе нужно зарабатывать больше, и тогда мне не придётся работать.
Я стиснул зубы. Две подработки. Семьдесят пять основная. Я вставал в шесть, ложился в двенадцать. По субботам ехал на вызовы — проводка, камеры, розетки. По воскресеньям — стирка, уборка пополам, готовка на неделю. Она в это время «отдыхала», потому что «неделя была тяжёлая».
– Кать, я тебе не лошадь.
– А я тебе не прислуга. Я мать твоего ребёнка. И если ты не можешь содержать семью — это твои проблемы.
Она ушла к подругам. В кафе. На мои деньги. Через час прислала фотку капучино с рисунком сердечка. Потом — фотку круассана. Потом — селфи. Ногти блестели.
А я стоял у верстака и считал. Пять тысяч — этот поход в кафе. Две чашки, десерт, такси обратно, потому что «ноги устали». Это два часа моей подработки. Два часа на чужой крыше с кабелем в руках.
Но и это было не всё. Через неделю Катя радостно сообщила, что записалась на курсы маникюра.
– Пятнадцать тысяч, – сказала она. – Зато потом буду сама себе делать. Экономия!
Пятнадцать тысяч. Экономия.
Я достал телефон, открыл калькулятор. Посчитал. Маникюр у мастера — два восемьсот за раз, раз в три недели. За год — примерно семнадцать раз. Сорок семь тысяч шестьсот. Курсы — пятнадцать тысяч плюс материалы, лампа, лаки — ещё тысяч десять минимум. Двадцать пять. Окупится через полгода. Если бы она работала — вопросов бы не было.
– Нет, – сказал я.
– Что — нет?
– Пятнадцать тысяч на курсы — нет. Найди работу, и с первой зарплаты хоть на курсы, хоть на что хочешь.
Она смотрела на меня так, будто я отнял у неё что-то очень важное. Губы задрожали. Глаза покраснели.
– Ты меня в тюрьме держишь. Ты мне ничего не разрешаешь.
Я вышел на балкон. Закрыл дверь. Воздух был холодный, мартовский. Руки замёрзли сразу — я был в одной футболке. Но мне было всё равно. Я стоял и слушал тишину, и от этой тишины становилось немного легче.
Вечером Мишка залез ко мне на колени, обнял.
– Папа, почему мама плачет?
– Мы просто разговариваем, сынок. Всё нормально.
Но ничего нормального не было. На следующей неделе Катя нашла другие курсы — «саморазвитие».
На майские приехала моя мама. Из Рязани, на три дня. Я забрал её с вокзала, привёз домой. Мишка висел у бабушки на шее, визжал от радости. Катя улыбалась, накрыла стол — купила готовые салаты в «Перекрёстке», нарезала колбасу. На стол поставила цветы, которые я же и купил по дороге с вокзала.
Мама сидела, смотрела на нас. Расспрашивала.
– Катюш, а ты всё дома сидишь? Мишенька же уже большой, в садик ходит.
Катя улыбнулась. Нежно так. Обаятельно.
– Тамара Николаевна, Дима мало зарабатывает, вот и нервничает. Я бы и рада выйти, но он же хочет, чтобы дома всё было идеально. И ужин, и чистота. Как я буду работать и дом тянуть?
Мама посмотрела на меня. С сочувствием. Как будто это я — проблема.
Я сидел и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее. Не злость. Горче злости. Стыд. Она при моей матери сказала, что я мало зарабатываю. Она, которая пять лет не принесла в дом ни рубля.
Я мог промолчать. Как всегда.
Но не стал.
– Мам, – сказал я спокойно, – давай я тебе расскажу, как у нас на самом деле. Я зарабатываю семьдесят пять на заводе. Плюс две подработки — ещё двадцать-двадцать пять. Итого под сотню. Катя не работает. Мишка в саду пять дней в неделю, с восьми до шести.
– Дима, зачем ты при маме? – Катя отложила вилку.
– При маме — потому что ты при маме сказала, что я мало зарабатываю. Значит, при маме я и отвечу.
Мама молчала. Смотрела на нас обоих.
– Из ста тысяч — четырнадцать-пятнадцать каждый месяц уходит на Катины личные расходы. Косметика, кафе, маникюр. За полгода — больше восьмидесяти тысяч. Это моя месячная зарплата целиком.
– Ты считаешь мои расходы? При маме? – Катин голос стал тонким, звенящим.
– Я считаю НАШИ расходы. Потому что зарабатываю их я один.
Мишка перестал есть. Глядел на нас круглыми глазами. Мама тихо взяла его за руку.
– Пойдём-ка, Мишенька, покажешь бабушке свои машинки.
Они ушли в детскую. Мы остались за столом. Салат, колбаса, цветы, которые я купил.
Катя молчала минуту. Потом встала, забрала свою тарелку и ушла на кухню. Вода зашумела в раковине. Тарелка звякнула.
Я сидел один за праздничным столом. Скатерть была белая, с вышитыми ромашками — мамин подарок на свадьбу. Я провёл по ней пальцем. Семь лет назад мы расстилали её на первом нашем ужине в этой квартире. Тогда Катя сказала: «Я самая счастливая. У меня ты». Тогда она работала. Три месяца после свадьбы — работала. А потом уволилась, потому что «начальник орёт». И больше не вернулась.
Вечером мама отвела меня на кухню.
– Димка, она так и будет сидеть?
– Я не знаю, мам.
– Ты не лошадь, сынок. Надорвёшься.
Я кивнул. Мама уехала через два дня. На прощание обняла крепко, долго не отпускала. Катя махнула рукой из окна — вежливо, красиво.
А на следующий день написала мне на работу: «Мне нужно двенадцать тысяч на курсы саморазвития. Три выходных подряд, с коучем. Это вложение в себя».
Двенадцать тысяч. Вложение в себя.
Я читал это сообщение, стоя у станка. Пальцы были в масле. Экран телефона засалился. Я вытер его об штанину и перечитал ещё раз.
Вечером пришёл домой. Мишка спал. Катя сидела на диване, листала какой-то вебинар про «женскую энергию». На экране ноутбука — женщина в белом платье рассказывала, как «правильно просить у мужчины».
– Кать, нам надо поговорить.
– О чём? – она не подняла головы.
– Садись нормально.
Она подняла глаза. В них мелькнуло что-то — может, удивление. Я никогда не говорил с ней таким тоном.
Я сел напротив. Достал телефон. Открыл заметки.
– Слушай. Я посчитал всё за последний год. Сорок семь тысяч — косметика. Шестьдесят одна — кафе, доставка, рестораны. Тридцать четыре — маникюр, ресницы, брови. Двенадцать — одежда, которую ты надеваешь в эти кафе. Итого — сто пятьдесят четыре тысячи за год. На тебя лично.
– И что?
– А на Мишку за этот же год — одежда, обувь, игрушки, лекарства, садик — сто двенадцать тысяч. Ты тратишь на себя больше, чем мы тратим на сына.
Катя побледнела. Но не от стыда — от злости.
– Ты вообще понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты мне как бухгалтер отчёт зачитываешь. Я — твоя жена!
– Моя жена, которая пять лет не работает. Мишка два года в саду полный день. Тебе три вакансии присылал — ты все отвергла. Бухгалтер — скучно. Менеджер — далеко. Администратор — «не моё».
– Потому что это не моё!
– А что — твоё? Сидеть дома и тратить мои деньги на кофе и сыворотки?
– Я мать! Я делаю самую важную работу!
– Мишка в саду десять часов. Ты дома одна. Что ты делаешь эти десять часов?
Она замолчала. Открыла рот — и закрыла. Потом снова открыла.
– Я готовлю!
– Я прихожу в семь. Ужин бывает через раз. Позавчера ты заказала пиццу. На прошлой неделе — роллы. Три раза за неделю.
– Потому что я устаю!
– От чего?
Тишина.
Я положил телефон на стол. Руки чуть подрагивали — не от страха, от напряжения. Я готовился к этому разговору месяц. Записывал цифры, считал, перепроверял. Не потому что жадный. А потому что иначе она не услышит.
– С завтрашнего дня я перевожу тебе ежемесячно на карту: двадцать тысяч на продукты — по списку. Десять — на Мишкины нужды: одежда, лекарства, игрушки. Коммуналку и садик оплачиваю сам. Остальное — бензин, кредит, мои обеды.
– А мне?
– Тебе — ноль. Косметику, кафе, маникюр, курсы — с собственной зарплаты. Выйдешь на работу — трать на себя сколько хочешь. Ни слова не скажу.
– Ты не имеешь права!
– Я имею. Потому что это мои деньги. Я их заработал. Все. До копейки.
Она встала. Губы тряслись.
– Это финансовое насилие! Я в полицию пойду!
– Иди. Расскажи, что муж, который работает на трёх работах, перестал покупать тебе сыворотки. Посмотрю на их лица.
– Я уйду к маме!
– Хорошо. Мишку оставь.
Она замерла. Это она не ожидала. Мишка — это был её главный аргумент. «Я мать. Я воспитываю ребёнка. Я жертвую собой». Но я тоже отец. И я тоже могу.
– Ты не посмеешь.
– Кать, – я посмотрел ей в глаза, – я не посмею? Я пять лет пашу, чтобы ты могла сидеть на диване с маской на лице. Я подрабатываю по выходным, пока ты пьёшь латте. Я чиню чужие потолки, чтобы ты не чинила свои ногти за свой счёт.
Она стояла и молчала. Я видел, как у неё дёргается жилка на шее. Как пальцы сжимают подушку.
– И ещё кое-что. Помнишь вакансию бухгалтера? Контора рядом с домом, тридцать восемь тысяч?
– Ну?
– Я отправил твоё резюме. Вчера. С твоего старого файла на компе. Им как раз нужен человек.
Её глаза расширились.
– Ты что?! Без моего разрешения?!
– А ты мне разрешение спрашивала, когда пять лет на моей шее сидела?
Она схватила подушку и швырнула в стену. Потом ушла в спальню. Дверь хлопнула так, что с полки в коридоре упала Мишкина машинка. Красный самосвал — мы покупали его вместе, на день рождения. Я поднял машинку, поставил обратно. Колесо отлетело.
Я сел на диван. Тот самый, где она сидела. Подушка ещё хранила вмятину от её спины. На ноутбуке женщина в белом продолжала рассказывать про «энергию изобилия».
Я закрыл ноутбук. Тихо.
Руки уже не дрожали. Я откинулся назад и впервые за очень долгое время почувствовал, что сделал то, что должен был сделать давно. Может, слишком жёстко. Может, не так. Но — сделал.
Мишка не проснулся. Я зашёл к нему, поправил одеяло. Он спал, обняв плюшевого зайца. Губы чуть приоткрыты, ресницы длинные — в мать. Я постоял рядом минуту и вышел.
В ту ночь Катя не вышла из спальни. Я спал на диване. На том самом.
Прошло три недели. Катя со мной почти не разговаривает. «Передай соль». «Мишку заберёшь?». «Молоко кончилось». Вот и весь наш словарь.
Из той конторы ей позвонили сами — пригласили на собеседование. Она ходила. Злая, с поджатыми губами, в блузке, которую купила ещё до декрета. Её взяли. С первого числа. Тридцать восемь тысяч, график с девяти до пяти.
Первую зарплату получила неделю назад. Пошла и купила себе ту самую сыворотку с витамином С. И крем. И маникюр сделала. На свои. Мне не сказала ни слова — я увидел пакет на тумбочке.
Подругам она говорит, что я «финансовый абьюзер» и «контролирующий тиран». Её мама звонит через день и молчит в трубку — видимо, набирается храбрости сказать мне всё, что думает. Пока не набралась.
А я сплю на диване. Третью неделю. Мишка утром приходит, ложится рядом, и мы вместе смотрим мультики. Ему нормально. Он не понимает. Или понимает, но по-своему.
Я иногда думаю — может, можно было по-другому. Поговорить мягче. Не отправлять резюме за спиной. Не резать бюджет так резко. Но я разговаривал мягко два года. Двадцать четыре раза заводил тему. И двадцать четыре раза слышал одно и то же: «Ты же мужик — обеспечь».
И вот она работает. На свои деньги покупает свои кремы. Мишка ходит в сад, как и раньше. Ужин теперь готовлю я — каждый день, потому что она «приходит уставшая». Ладно. Я привык.
Но мы живём как соседи. Два человека в одной квартире, которые делят ребёнка и холодильник.
Перегнул я тогда? Может, нельзя было так — бюджет в ноль, резюме без спроса? Или пять лет молчания — это уже достаточно, чтобы наконец сказать «хватит»?
А вы бы как поступили на моём месте?
***
Будет интересно: