Дом пах деревом, сухой хвоей и чем-то кисло-сладким – старым крыжовенным вареньем. Я стояла в прихожей и не могла заставить себя снять пальто. Как будто, если разденусь, – признаю, что бабушки здесь больше нет.
Три недели прошло. Похороны, девять дней. Я ездила на всё. Глеб прилетел из Москвы на один день – похороны. Рома прислал венок из Петербурга и перевёл деньги на организацию. Не приехал.
А теперь мы все здесь. Трое внуков – я, мой брат Рома и двоюродный брат Глеб. Потому что есть дом. И надо решить, что с ним делать. Через полгода мы вступим в наследство, получим свидетельства – и тогда уже поздно будет спорить. Договариваться надо сейчас.
Мама умерла за год до бабушки – рак, быстро и страшно. Дядя Лёша, отец Глеба, – ещё раньше, больше десяти лет назад. Мы – единственные наследники. По праву представления – так это называется. Глеб звонил знакомому юристу, тот сказал: если завещания нет – всё делится поровну. А есть ли завещание – мы не проверяли. Наследственное дело ещё не открыто. Глеб сказал – незачем торопиться с бумагами, сначала договоримся между собой.
Я прошла в комнату. У бабушкиной кровати стояла тумбочка, а на ней – стопка книг. Чехов. Бунин. Паустовский. Мы не дочитали последний рассказ. Бабушка к тому времени уже почти не видела, но просила: «Нинка, читай. Мне голос твой нравится».
Каждую субботу я садилась в это кресло и читала вслух. Три года. Из Тулы – на электричке, потом автобусом до деревни. Два часа в одну сторону. Бабушка ждала. Я это знала – потому что каждый раз, когда я входила, она уже сидела в кресле у окна, хотя вставать ей было тяжело.
Я провела рукой по корешкам книг. Пальцы с въевшейся типографской краской оставили тёмный след на пыльной обложке. И тут хлопнула дверь.
– Ну что, осмотрелась? – Глеб вошёл, не разуваясь. Ботинки грязные, но ему всё равно. Воротник рубашки врезался в шею – он располнел за последний год, а одежду не поменял. Говорил быстро, глотая окончания, как всегда, когда торопился куда-то. – Я с дороги. Четыре часа рулил.
– Мог бы на электричке.
– У меня время – деньги, Нин.
За ним вошёл Рома. Кроссовки белые, яркие, без единой капли грязи – в начале февраля, на деревенской дороге. Я не поняла, как он этого добился. Загар ровный, салонный. В феврале. Он выглядел так, будто заехал на минуту между фотосессиями.
– Привет, сестрёнка, – он обнял меня. Пах дорогим парфюмом. – Дом вообще ничего. Крепкий ещё.
«Ничего». Дом, в котором мы провели все каникулы детства. Ничего.
– Ладно, – Глеб сел за стол, хлопнул ладонью. – Давайте сразу. Я узнал – дом с участком потянет на три с половиной, может, четыре. Как получим свидетельства – продаём. По миллиону с лишним на каждого. Нормально.
– Нет, – сказала я.
– Что – нет?
– Я не буду продавать.
Глеб посмотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который отказывается есть кашу.
– Нина. Тут нечего обсуждать. Дом старый, отопление печное, до города два часа. Кому он нужен?
– Мне.
– Тебе? Жить здесь? Ты серьёзно?
Рома поднял руки.
– Подождите. У меня идея получше. Дом старый, да. Но участок – хороший. Пятнадцать соток. Снести эту развалину, построить нормальный дом – и получится загородная база. Можно сдавать, можно использовать для контента.
– Для контента, – повторила я.
– У меня блог, Нина. Мне нужна площадка.
Бабушка прожила в этом доме шестьдесят лет. А Рома хочет снести его ради контента.
Я встала и вышла на крыльцо. Было холодно. Февраль в Тульской области – это ветер, серое небо и грязный снег. Но воздух был чистый, и я стояла, пока не замёрзли руки.
Бабушка рассказывала мне про подпол – говорила, что там хранит «всё важное». Варенье, соленья, а ещё, смеясь, добавляла: «И секреты, Нинка. Секреты тоже в подполе лучше всего хранятся». Я думала – шутит. Бабушка вообще любила шутить так, что не сразу понимаешь – серьёзно она или нет. Сорок лет преподавала русский язык и литературу в сельской школе. Привычка к точным формулировкам осталась.
Вечером мы ели в молчании. Глеб разогрел что-то из магазина. Рома ковырял вилкой, уткнувшись в телефон. Я смотрела на стену, где висела фотография – бабушка молодая, с длинной косой, в платье в горошек. Рядом дедушка, которого я не застала.
– Мы не договорились, – сказал Глеб перед сном. – Завтра продолжим.
Это был первый скандал. Тихий. Как трещина в стене – пока не видно, но уже есть.
***
Утром я проснулась рано. В доме было холодно – печь за ночь остыла. Я подбросила дров, стала ждать, пока разгорится.
И тут услышала Глеба. Он стоял в сенях и говорил по телефону – тихо, но стены здесь тонкие.
– Ещё неделя, и всё. Нет, я решу. Да, точно. Нет, не могу раньше.
Я замерла. Он говорил так, как говорят с кредиторами. Или с людьми, которым должен. Я знала этот тон – слышала его у мамы, когда она пыталась договориться с банком после отцовских долгов.
Глеб вошёл, убрал телефон в карман. Увидел меня.
– Доброе утро, – сказал он. Спокойно. Как будто ничего не было.
– Доброе.
За завтраком Рома рассказывал про свой блог. Подписчики, охваты, рекламные интеграции. Глеб слушал, кивал. Я молчала.
– Бабушка, между прочим, обещала мне этот дом, – вдруг сказал Рома. Так просто. Как будто передавал соль.
– Что? – я чуть не подавилась чаем.
– Ну да. Когда я приезжал на свой день рождения. Два года назад. Она сказала – «этот дом будет твоим, маленький мой».
– Рома, бабушка так говорила всем. Это не обещание дома. Это – ласковое слово.
– А ты откуда знаешь? Ты же не слышала.
– Я слышала достаточно. Каждую субботу. Три года.
Рома хмыкнул.
– Ты сюда только книжки таскала.
Я сжала кружку. Типографская краска на пальцах казалась темнее обычного.
Глеб после завтрака ходил по двору, звонил кому-то. К обеду к дому подъехала чужая машина. Из неё вышел незнакомый мужчина в длинном пальто. Риелтор. Они ходили по комнатам, риелтор щёлкал что-то в планшете, кивал.
– Ты привёз риелтора? – я стояла в дверях. – Без моего согласия?
– Нина, это просто оценка.
– Оценка – первый шаг к продаже.
– Я хочу знать реальную цену. Имею право.
– А я имею право не продавать.
Риелтор замялся. Глеб взял его за локоть, вывел на крыльцо. Они говорили минут пятнадцать. Потом риелтор уехал.
Глеб вернулся и посмотрел на меня.
– Ты понимаешь, что без твоего согласия мы не можем ничего сделать с домом? По закону.
– Да.
– И что ты предлагаешь?
– Я предлагаю оставить дом мне. А вам – компенсацию. Я найду деньги.
Глеб рассмеялся. Не зло – устало.
– Нина. Ты корректор в типографии. Откуда у тебя миллион?
Он был прав. У меня не было миллиона. У меня была съёмная однушка в Туле и зарплата, которой хватало на электричку до деревни каждую субботу.
Рома наблюдал за нами, как зритель в кино. Потом сказал:
– Я за продажу. Сорри, Нин.
Двое против одной.
Это был второй скандал. Уже громче. Я ушла на улицу, чтобы не кричать, и простояла у забора, пока не замёрзла.
***
На третий день всё стало ещё хуже.
Рома за ночь нашёл покупателя – какой-то знакомый его знакомого, «айтишник из Москвы, хочет дачу под Тулой». Готов дать три миллиона двести. Сразу, как оформим документы.
Глеб оживился. Я видела, как у него задрожала нижняя губа, когда Рома назвал сумму. Не от радости. От облегчения. Это была дрожь человека, у которого заканчивается воздух, – и он увидел щель.
– Три двести – отличная цена, – сказал Глеб. – Больше, чем рыночная.
– Я не подпишу, – сказала я.
– Нина, – Глеб встал. – Послушай меня. Ты живёшь в съёмной квартире. Ты получишь больше миллиона. Можешь купить однушку в Туле. Свою. А ты цепляешься за дом, в котором нет канализации.
– Это не дом без канализации. Это бабушкин дом.
– Бабушки нет, – сказал Рома. Тихо. Но это было громче крика.
Я вышла. Не на улицу – вниз. В подпол.
Люк был тяжёлый. Петли скрипнули. Я спустилась по деревянной лестнице – семь ступенек, я помнила с детства. Внизу было темно. Я включила фонарик на телефоне.
Полки с банками – всё на месте. Крыжовенное варенье, огурцы, помидоры. Бабушка закатывала каждое лето, даже когда уже почти не видела. Я помогала ей.
И тут я увидела сундук.
Он стоял в углу, за банками. Старый, деревянный, с железными уголками. Я помнила его из детства – он всегда хранился на чердаке. Бабушка переставила. Недавно, видимо, – вокруг не было пыли, хотя весь подпол был в ней.
Я потянула крышку. Замка не было – только щеколда. Открылось.
Внутри – тетради. Стопка. Много. Я насчитала двадцать шесть. Разных: толстые, тонкие, в клетку, в линейку, одна – общая, в твёрдом переплёте. И конверт. Плотный, белый, с надписью бабушкиным почерком: «Вскрыть после меня».
Я взяла первую тетрадь и открыла.
Мелкий, аккуратный почерк с наклоном вправо – буквы теснились друг к другу, будто экономили бумагу. Первая запись – восемьдесят шестой год. Пожелтевшие чернила, другая эпоха.
«Сегодня начинаю записывать. Не знаю, зачем. Наверное, чтобы не забыть. Лёше двенадцать, он сегодня подрался в школе. Пришёл с разбитой губой и сказал: "Мам, я победил". Смешной мой».
Сорок лет. Бабушка вела дневник сорок лет.
– Нина! – крикнул сверху Глеб. – Ты где?
– В подполе, – мой голос прозвучал глухо. – Спускайтесь. Оба.
***
Мы сидели за столом. Тетради – между нами. Конверт – отдельно, нетронутый. Я решила – сначала тетради.
Глеб взял одну, полистал.
– Это что, дневник?
– Бабушкин. С восемьдесят шестого года.
Рома потянулся к стопке.
– Она что, всё записывала?
– Похоже на то.
Мы стали читать. Каждый взял тетрадь. Комната наполнилась тишиной – той особенной, когда трое людей молчат не потому что нечего сказать, а потому что сказать – слишком много.
Я потянула из середины стопки ту, где мы были детьми. Бабушка писала о нас. Обо всех.
«Нинка приезжала на каникулы. Тощая, бледная. Мать опять на двух работах, а девочка сама себе варит суп. Я научила её готовить оладьи. Она серьёзная не по годам. Напоминает меня в молодости – та же упрямая складка между бровей».
Я перелистнула.
«Глебушка приехал на Новый год. Весёлый, шумный. Подарил мне шаль – дорогую, с биркой. Я спросила: "Зачем тратиться?" Он сказал: "Бабуль, у меня своя фирма, я теперь могу". Хороший мальчик. Но хвастается – это от неуверенности. Я вижу».
Глеб напротив меня замер. Он читал что-то в другой тетради, и лицо его менялось – как будто кто-то медленно стирал с него привычное выражение делового человека, обнажая что-то растерянное.
– Она знала, – сказал он. Не мне. Себе.
– Что знала?
Он не ответил. Перевернул тетрадь, чтобы я видела.
Я прочла: «Глебушка позвонил. Голос чужой, напряжённый. Попросил в долг – пятьсот тысяч. Сказал, фирма может закрыться, если не перекроет до конца месяца. Я перевела. Он обещал вернуть. Не вернул. Позвонил через два месяца – опять попросил. Двести. Я дала. Больше нечего давать – пенсия. Я не сержусь. Он мой внук. Но мне горько, что он не приехал ни разу за четыре года, а позвонить – только когда деньги нужны».
Глеб закрыл тетрадь. Встал. Вышел на крыльцо. Я слышала, как он закурил – хотя бросил, как он говорил, пять лет назад.
Рома листал другую тетрадь. И вдруг перестал.
– Нин.
– Что?
Он протянул мне раскрытую страницу.
«Ромка позвонил. Сказал – приеду на день рождения. Мой, не свой. Я ждала. Напекла пирогов. Убралась, насколько могу – глаза уже совсем плохие. Протёрла зеркало – вдруг он захочет сфотографироваться, он же любит фотографии. Не приехал. Позвонил через два дня. Сказал – дела. Четвёртый раз за год обещал и не приехал. Я не обижаюсь. Он молодой, ему некогда. Но пироги пришлось отнести соседке Вале – не пропадать же. Валя спросила: "Ромка не приехал?" Я сказала: "Занят". Валя посмотрела на меня, и мне стало стыдно за него. Вот это – самое обидное. Не что не приехал. А что мне стыдно».
Рома положил тетрадь на стол. Медленно. Как будто она была горячей.
– Это... я не думал, что она...
– Записывала? – я закончила за него.
– Что ей так... важно.
Мне хотелось сказать: «А ты думал, ей не важно?» Но я промолчала. Дневник говорил за меня.
Глеб вернулся. Сел. Веки припухшие, на скулах красные пятна. Он не плакал – я знала его достаточно, чтобы понимать: он злится. На себя.
– Она знала про деньги, – Глеб сжал тетрадь в руках. – Про фирму. Про долги. Она знала, что я вру, когда говорю «всё хорошо».
– Она знала всё, – сказала я. – Про каждого из нас.
Рома поднял голову.
– А про тебя?
Я нашла тетрадь с датами – двадцать третий год. Открыла.
«Нинка приехала. Сама. Без повода. Сказала – буду приезжать каждую субботу. Я не поверила. Сказала – посмотрим. Она привезла Паустовского. "Мещёрская сторона". Я эту книгу читала своим ученикам тридцать лет назад. Нинка села в кресло и стала читать вслух. У неё голос – спокойный, ровный. Как река. Я закрыла глаза и слушала. Впервые за долгое время мне было не одиноко».
Потом – через несколько страниц:
«Нинка приезжает каждую субботу. Уже четвёртый месяц. Без пропусков. Я перестала удивляться и стала ждать. Плохой знак – привыкать к хорошему в моём возрасте. Но я привыкла. Она читает – Бунина сейчас. Я ничего не вижу, но голос её – как свет. Она не знает, что я плачу, когда она уходит. Не от грусти. От благодарности».
Я закрыла тетрадь. Пальцы не слушались – я дважды промахнулась, пока закладывала страницу. Правое плечо ныло – привычка, от сумки с книгами, которую я таскала два часа в одну сторону каждую субботу.
– Конверт, – сказал Глеб. Хрипло. – Откроем конверт.
Я взяла его. «Вскрыть после меня». Бабушкин почерк – тот же, мелкий, с наклоном вправо. Но буквы крупнее, чем в ранних тетрадях, – зрение.
Внутри – два листа. Первый – копия документа. Настоящего, с печатью. Завещание, заверенное нотариусом Кудряшовой Е.В., посёлок Дубна, Тульская область. Дата – прошлая осень. За несколько месяцев до смерти.
«Я, Воронова Зинаида Тихоновна, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю принадлежащий мне жилой дом с земельным участком по адресу: Тульская область, деревня Калиновка, улица Садовая, дом 7 – моей внучке Мельниковой Нине Сергеевне».
Глеб прочитал. Перечитал. Положил лист на стол.
– Завещание, – Глеб выдохнул. – Нотариальное.
– Но мы же не проверяли, – Рома не понимал. – Глеб сказал – нет завещания.
– Глеб сказал – незачем проверять, – я поправила. – А бабушка, оказывается, заверила. У нотариуса Кудряшовой, в Дубне. Я знаю её – она приезжала к бабушке на дом осенью.
Глеб молчал. Рома молчал.
Я взяла второй лист. Бабушкин почерк – но уже неровный. Дрожащий. Последняя запись.
«Я оставляю дом Нине. Не потому что Глеб или Рома плохие. Они не плохие. Они – занятые. Так занятые, что забыли, что я живая. Глебушке нужны деньги – я это знаю. Я бы дала, но у меня только дом. И если я оставлю его Глебу – он продаст. Через неделю. И дома не будет. А дом – это не стены. Дом – это я. Всё, что я прожила – здесь. Мои ученики, мои книги, мой сад. Ромка хочет снести – я это тоже знаю. Он говорил по телефону, думал, я не слышу. Я плохо вижу, но слышу хорошо. Снести – значит стереть. Меня. А Нина – она мне читала. Каждую субботу. Когда я уже ничего не видела, она приезжала и садилась в кресло. Два часа в одну сторону. Привозила книги. Читала. Не потому что ждала наследства – она вообще не знала про завещание. Она читала, потому что я попросила. Потому что ей было не всё равно. Она мне читала – значит, она меня слышала. Дом – ей. Остальные – получат то, что заслужили. Не наказание. Правду».
Тишина.
Рома встал и вышел. Я слышала, как он прошёл через сени, как скрипнула дверь, как зашуршал снег под его белыми кроссовками.
Глеб сидел. Смотрел перед собой, не мигая. Потом повернулся ко мне.
– Я не приезжал четыре года, – Глеб опустил взгляд. Не оправдываясь. Просто – факт.
– Я знаю.
– Она дала мне семьсот тысяч. За два раза. С пенсии.
– Я знаю. Теперь знаю.
– Я не вернул.
Я промолчала. Он встал. Собрал свои вещи. На пороге обернулся.
– Я не буду оспаривать завещание, – сказал он. – Дом – твой.
И уехал.
Рома вернулся через полчаса. Глаза мокрые – но он бы никогда в этом не признался.
– Она писала, что не обижается, – Рома стоял в дверях, не решаясь войти. – Но она же обижалась, да?
– Нет, – ответила я. И сама не знала, правда ли это.
– Я хотел приехать. Каждый раз хотел. Просто...
– Просто не приехал.
Он кивнул. Помолчал.
– Дом – твой. Я не спорю.
Он тоже уехал. Я осталась одна.
Дом был тихий. За окном темнело. Печь потрескивала – я подбросила дров утром, и они ещё горели. Пахло деревом, хвоей и вареньем. Тот же запах. Бабушкин.
Я подошла к тумбочке. Взяла книгу с верха стопки. Паустовский. «Мещёрская сторона». Заложенная страница – там, где мы остановились в последний раз.
Я села в кресло. То самое.
И начала читать вслух. В пустой дом. Как каждую субботу. Только теперь – суббота была воскресеньем, бабушки не было в кресле у окна, и слушать было некому.
Или было.
Бабушка всегда говорила: «Дом слышит, Нинка. Стены – они помнят».
Я читала. И дом слушал.
Спасибо, что дочитали до конца! Поставьте лайк и подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️
Рекомендуем к прочтению: