Глава вторая.
Мотор всё-таки завёлся. Рычащий, недовольный звук разорвал тишину заправки. Я выжал сцепление, включил первую и медленно выехал на дорогу. Не на ту, что вела обратно в город. А на ту, по которой нужно было ехать ещё десять километров до аккуратного коттеджного посёлка, где жила Анна Петровна.
Почему? Не знаю. Скорее всего, сработал автопилот. Восемь лет тренировок – «воскресенье, вечер, тёща». Мышцы сами выполняли программу. Голова была пуста, только в висках стучало: «Три часа. Ты опоздал на три часа. Ты…»
Я судорожно потянулся к телефону на пассажирском сиденье. Чёрный безжизненный экран. Семнадцать пропущенных вызовов – я успел увидеть эту цифру, прежде чем экран погас окончательно два часа назад. От Оли. От «Мамы Оли». Даже один от сестры Оли. Весь её мир звонил мне, а я в это время…
Я резко тряхнул головой, пытаясь стряхнуть образ Катиной улыбки. Не получилось. Он впился в мозг, как заноза. Я ударил рулем по ладони. Нет, не кофе. Два часа разговора. Два часа другой жизни. Которая сейчас вставала между мной и тёмной дорогой.
Я включил зарядку от прикуривателя и воткнул кабель в телефон. На экране загорелся красный значок батареи. Через несколько минут можно будет позвонить. И что я скажу? «Извини, застрял»? «Машина сломалась»? Ложь. Мне придётся лгать. Впервые за восемь лет не просто умалчивать о чем-то, а прямо врать жене в глаза.
Желудок свело от тошноты. Не от страха. От стыда. Я свернул на знакомый поворот. Осталось десять минут.
----
Дом Анны Петровны светился, как новогодняя ёлка. Во всех окнах. Она экономила на всём, но на электричестве – никогда. Я припарковался за её старенькой «Ладой» и секунду просто сидел, глядя на яркий прямоугольник двери. Там, за ней, меня ждали. Не ужин. Суд.
Я взял с заднего сиденья помятые цветы и коробку с блендером. Розы пахли влажным картоном и чем-то затхлым. Бант съехал набок. Великолепный образ моего сегодняшнего дня.
Я ещё не успел подойти к крыльцу, как дверь распахнулась. На пороге стояла Оля, со скрещенными на груди руками. Лицо было не злое. Оно было пустое. И от этого – в тысячу раз страшнее.
– Ты живой, – произнесла она ровным, без интонации голосом. Не вопрос. Констатация.
– Живой, – пробормотал я, останавливаясь в двух шагах. – Прости. Телефон… телефон сел. Совсем.
– Три часа сорок минут, Артём, – сказала она, не двигаясь с места. – Мама звонила в МЧС. Я уже собиралась ехать по трассе искать тебя в кювете.
За её спиной в коридоре возникла тень. Анна Петровна. Она не подошла, осталась в глубине, наблюдать.
– Пробка была… а потом… – я запинался. Язык не поворачивался выдать заготовленную ложь про поломку. Я видел её взгляд. Она не верила. Не верила уже с первой секунды.
– Пробка, – повторила Оля тем же ровным тоном. – Хорошо. Заходи. Пирог, конечно, уже съели. Но мама купила тебе колбасы.
Это прозвучало как последнее оскорбление. Колбаса. Вместо её пирога, который она, наверное, пекла с двух часов дня.
Я переступил порог. Запах квартиры – нафталин, лавровый лист и что-то кислое – ударил в нос. Анна Петровна молча приняла из моих рук цветы. Она развернула бумагу, посмотрела на поникшие бутоны и беззвучно, одними губами, произнесла: «Экономист». Потом взглянула на коробку с блендером и, не открывая, поставила её в угол, на самое видное место. Как памятник моей несостоятельности.
– Раздевайся, – сказала Оля. – Иди мой руки. Садись за стол.
Её тон был как у медсестры в процедурном кабинете. Холодный, профессиональный, без капли тепла.
----
Стол был накрыт с преувеличенной аккуратностью. Всё по струнке. Салфетки в держателе. Нож – справа, вилка – слева. Анна Петровна поставила передо мной тарелку с нарезанной колбасой, сыром, солёными огурцами.
Я сел. Оля села напротив.
– Ну, рассказывай, – начала она. – Какая такая пробка была в семь вечера в воскресенье на выезде из города? Мы звонили знакомым – они проехали свободно.
Глаза у неё были маленькие, зоркие. Как буравчики.
– Я… я съезжал за цветами, – сказал я, глядя на свою тарелку. – Застрял там.
– На три часа? – тонко вставила Оля.
– Потом… машина заглохла. На заправке. Долго не мог завести, – слова вылетали помимо моей воли. Глупая, непродуманная ложь. Катя бы посмеялась над такой наивной историей.
– На заправке, – Анна Петровна кивнула, делая вид, что верит. – А телефон? Он же у тебя в машине заряжался всегда.
– Зарядка сломалась, – выпалил я. И понял, что попал в ловушку. Теперь нужно было объяснять, почему не попросил зарядку у кого-то на заправке, не позвонил с чужого…
– Понятно, – Анна Петровна отломила кусочек хлеба. – Всё ломается вокруг тебя, Артём. И блендеры мои ломаются, и машины, и зарядки. Только ты один такой… вечный. Восемь лет уже. Восемь лет мы ждём, когда ты станешь надёжным.
Оля не сказала ни слова. Она просто смотрела на меня. И в её взгляде я прочитал не гнев, а что-то худшее – разочарование. Оно било больнее, чем любая истерика.
– Знаешь, зять моей подруги Лиды, – продолжила тёща, намазывая масло на хлеб, – он в прошлом месяце семье путевку в Турцию купил. На свои. Не в кредит. А ты нам блендер привёз. Третий по счёту.
Я молчал. Внутри всё кипело от унижения и бессильной злости. Но кричать, оправдываться – значило признать свою слабость. Я взял вилку, наколол кусок колбасы. Она была безвкусной, как вата.
В этот момент с комода, где заряжался мой телефон, раздалась короткая, но отчётливая вибрация. Один короткий импульс. Сообщение.
Все трое замерли. Оля медленно перевела взгляд на телефон. Анна Петровна приподняла бровь. Моё сердце провалилось в тартарары. Батарея. Она должна была зарядиться лишь на несколько процентов, чтобы включиться и принять…
– Кто это может быть в десять вечера в воскресенье? – спросила Анна Петровна сладким голосом. – Коллега? По работе?
Я знал, кто. Знало моё тело, которое вдруг покрылось ледяным потом. Знало моё сердце, забившееся в панике. Катя. Она писала. Точно она писала. «Как добрался?» или «Было здорово увидеться».
Я вскочил из-за стола. Стул с грохотом упал назад.
– Это… это, наверное, спам, – выдавил я, шагая к телефону. – Реклама.
– Сиди, – тихо, но железно сказала Оля. – Доедай. Пусть себе приходит.
Её взгляд пригвоздил меня к полу. Она не просила. Она приказывала. Анна Петровна смотрела на нас обоих с едва заметной улыбкой. Она чувствовала, что поймала дичь. Крупную.
Я стоял, как идиот, в двух шагах от телефона, который лежал экраном вниз. Под чёрным пластиком таился приговор. Ещё одна вибрация. Еще сообщение.
– Настойчивый спам, – прошептала Анна Петровна.
Оля медленно поднялась. Не глядя на меня, она подошла к комоду, взяла мой телефон. Её палец лёг на кнопку разблокировки. Она знала мой пароль. Рождение Миши. 210221.
Щелчок. Экран загорелся.
----
Время будто остановилось. Я видел, как её глаза скользнули по экрану. Видел, как зрачки резко сузились. Видел, как кровь отхлынула от её лица, оставив на щеках только два пятна румянца – от гнева или от боли. Она ничего не сказала. Просто повернула экран ко мне.
На светящемся прямоугольнике было два строки уведомления:
«Катя (заправка)»
«Артём, ты как? Добрался?»
«Прости, что настойчиво. Просто… очень хотелось увидеться»
Тишина в комнате стала физической, давящей на барабанные перепонки. Анна Петровна замерла с куском хлеба на полпути ко рту, её глаза метались от моёго лица к лицу дочери.
Я должен был что-то сказать. Объяснить. Выдумать, что это другая Катя, коллега, однокурсница. Что «заправка» – это сленг. Что-то, что угодно. Но язык прилип к нёбу. Я смотрел на эти слова: «очень хотелось увидеться». Они горели на экране, выжигая во мне последние остатки лжи.
– Ну? – голос Оли прозвучал хрипло, будто она целый час кричала. – Это тоже спам? Робот, который зовёт тебя на заправку и «очень хотел увидеться»?
– Катя… – протянула она, делая вид, что вспоминает. – А не та ли это Катя, про которую ты когда-то рассказывал? Первая любовь? Которая потом за границу уехала?
Оля смотрела на меня. И в её глазах уже не было ни разочарования, ни гнева. Там была пустота. Чёрная, бездонная пустота, в которую сейчас проваливалось всё: наш брак, наш общий дом, наши восемь лет.
Я открыл рот. И произнёс. Произнёс то, что, наверное, и должен был произнести в этот момент, чтобы хоть как-то отсрочить конец.
– Это… не то, что ты думаешь, – мои собственные слова показались мне чужими, плоскими. – Это просто знакомая. Случайно встретил. Помогла с… с выбором масла для машины. Написала, вежливость такая.
Я солгал. Прямо глядя в её пустые глаза. Солгал гнусно, трусливо, нагло. Потому что правда – «да, я встретил первую любовь, забыл про тебя, про твою мать, про наш ужин и провёл с ней два часа, мечтая о другом» – была бы взрывом. А я не был готов к взрыву. Я был готов только к медленному затуханию.
Оля медленно опустила руку с телефоном. Она не стала его читать. Не стала устраивать сцену. Она просто положила его обратно на панель, экраном вниз.
– Ясно, – сказала она. – Спасибо, что объяснил.
Потом повернулась и вышла из кухни. Мы с Анной Петровной слышали, как щёлкнул замок в ванной.
Тёща отложила хлеб. Посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. В нём не было ни сочувствия, ни злорадства. Было презрение. Чистое, немое презрение к слабаку, который даже в своём падении не нашёл сил быть честным.
– Ну что ж, – сказала она. – Можешь ночевать на диване. Завтра утром, наверное, поедешь. Надо будет отвезти Мишу в сад к восьми.
Она встала и, не убирая со стола, удалилась в свою комнату.
Я остался один. Посреди ярко освещённой, чистой, мёртвой кухни. Передо мной лежала колбаса, которую я так и не съел. А в двух метрах, на полке, лежал телефон. В нём было сообщение, которое перечеркнуло всё.
----
Ночь. Мы все-таки вернулись домой.
Оля спит, отвернувшись к стене. Вернее, делает вид, что спит. Между нами лежит целый мир – холодный и непроходимый.
Телефон лежит у меня в кармане. В нём – непрочитанное сообщение от Кати. В голове моя трусливая ложь, в которую Оля, я знаю, не поверила.
Я сижу на кухне, в темноте, и смотрю в окно на пустую ночную улицу. В голове – карусель. Улыбка Кати. Пустые глаза Оли. Презрительный взгляд тёщи. Слова: «очень хотелось увидеться».
Одно движение руки – взять телефон, прочитать, ответить. И всё изменится навсегда. Или… стереть. Стереть и завтра утром, глядя Оле в глаза, начать выдумывать новую, более правдоподобную версию. Попробовать залатать эту трещину, которая уже прошла через весь фундамент.
Сказать ей правду завтра утром? Или стереть это сообщение и попробовать забыть, как будто ничего не было? Или... или написать Кате ответ?
Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться