Глава 3
Солнце било в глаза. Я лежал на диване в гостиной, куда перебрался ночью. Оля не пустила меня в спальню. Молча закрыла дверь перед самым носом.
В доме стояла тишина, но особенная – натянутая, как струна перед разрывом. Я поднялся, прошёл на кухню. Оля уже сидела за столом с чашкой кофе. Миша был рядом.
– Доброе утро, – сказал я тихо.
Она молча отпила свой кофе. Миша сидел за столом и раскрашивал что-то фломастерами. Он посмотрел на меня, улыбнулся.
– Папа, смотри, динозавр!
– Классный, – я сел напротив него, потрепал по волосам. Сердце сжалось от нежности и острой боли. Пять лет. Пять лет я каждое утро видел это личико. А что будет завтра?
– Оля, – начал я снова, глядя на её спину. – Давай поговорим. Про вчера.
– Не сейчас, – её голос был плоским, без эмоций. – Миша, каша готова.
Это был третий раз, когда она отказывалась от разговора. Первый – когда мы только приехали домой и я попытался обнять её. Второй – когда спросил, что нам делать. И теперь – третий. Она выстроила вокруг себя стену из молчания, и каждая моя попытка была как стук головой об бетон.
Я встал, налил себе кофе. Руки дрожали. Восемь лет. Восемь лет мы были вместе. Ссорились, мирились, покупали квартиру, рожали сына. И вот теперь – стена.
Звонок раздался, когда Миша уже ушёл в свою комнату одеваться. Оля взяла телефон, посмотрела на экран и вздохнула. Это была её мама. Анна Петровна.
– Да, мам, – ответила Оля, отходя к окну. Но я слышал всё. В нашей маленькой кухне не спрячешься.
Голос тёщи в трубке был громким, язвительным.
– Ну что, поговорили? Он признался? – прямо спросила она.
– Мама, не сейчас, – попыталась уклониться Оля.
– Какое "не сейчас"! Оленька, ты должна быть жёстче! Он тебе прямо в глаза врал! На заправке! Масло для машины! Ты представляешь? – Анна Петровна почти кричала. – Если ты сейчас это проглотишь, он сядет тебе на шею навсегда! Требуй развода! Пусть уходит к своей... заправщице! И пусть платит алименты.
Меня бросило в жар. Я встал и подошёл к Оле. Вырвал у неё телефон из рук. Она вскрикнула от неожиданности.
– Анна Петровна, – сказал я, стараясь говорить спокойно. – Это мой брак. И наши с Олей проблемы. Оставьте нас.
На той стороне повисла пауза. Потом раздался ледяной голос:
– А, так ты ещё и телефон у жены отбираешь? Хорош, Артём, хорош. Ну что ж. Решайте. Но если моя дочь пострадает, я тебя просто так не отпущу. И помни: если уйдёшь, назад дороги не будет. И на сына будешь смотреть через стекло суда раз в две недели.
Она положила трубку.
Я протянул телефон Оле. Она взяла его, не глядя на меня.
– Прости, – сказал я. – Но я не мог молчать.
– Тебе никогда не было трудно молчать, – ответила она, не открывая глаз. – Тебе было трудно говорить правду. А сейчас ты просто играешь в честного. Потому что тебя приперли к стенке.
Она открыла глаза. В них была такая боль, что я отшатнулся.
– Знаешь, что самое обидное? – тихо сказала она. – Что я до сих пор жду, что ты скажешь: "Оля, это всё ерунда. Я люблю тебя". Но ты не скажешь. Потому что не любишь.
Она прошла мимо меня в комнату к Мише.
----
Я забрался в свой кабинет, маленькую комнатку, где работал удалённо. Мне нужно было подумать. Но думать не получалось.
Я взял телефон и открыл диалог с Катей. Два её сообщения, на которые я не ответил. И ещё одно, свежее, пришедшее час назад.
«Артём, доброе утро. Извини за вчерашнюю настойчивость. Просто после нашей встречи у меня в голове никак не укладывается. Как будто вернулось что-то очень важное. Если ты свободен сегодня днём, давай встретимся. Хочу тебя увидеть. Катя.»
Я прочитал это три раза. Каждое слово отзывалось в груди теплом. «Вернулось что-то очень важное». Да. Именно это я чувствовал. То самое важное, что я похоронил восемь лет назад, женившись по уму, а не по сердцу.
Мои пальцы сами поползли по клавиатуре.
«Привет. Я тоже всё думаю о вчерашнем дне. Да, встречаемся. Где и во сколько?»
Ответ пришёл почти мгновенно. Она ждала.
«Через два часа? В том же кафе у заправки?»
«Договорились», – отправил я.
Тут в дверь постучали.
– Папа? – тонкий голосок Миши. – Ты там?
– Да, сынок, – я открыл дверь. Он держал в руках свой рисунок.
– Я тебе нарисовал. Нас троих. И бабушку.
На листе бумаги были четыре кривые фигурки: большая – я, поменьше – Оля, маленькая – он, и ещё одна с палочками-косичками – видимо, Анна Петровна. Все держались за руки. И у всех – улыбки до ушей.
Меня пронзило острой, режущей болью. Глубже, чем когда-либо.
– Спасибо, солнышко, – я взял рисунок. Голос сел. – Это очень красиво.
Он улыбнулся, обнял меня за шею и побежал назад в комнату. А я остался сидеть на полу, сжимая в руках этот дурацкий, самый прекрасный на свете рисунок.
----
Через два часа я вышел из дома. Оля сидела в гостиной, смотрела телевизор. Она даже не повернула головы, когда я надевал куртку.
– Я... я вернусь не поздно, – сказал я в пустоту.
Она не ответила.
Я вышел. Сегодня не было дождя. Было холодное, ясное осеннее солнце. Я сел в машину, завёл мотор. Навигатор показывал дорогу до заправки – двадцать минут.
Я ехал. И думал. Думал о Кате. О её улыбке. О том, насколько просто нам было говорить. О том, что я чувствовал себя живым. Думал об Оле. О её холодной спине. О восьми годах, которые превратились в рутину и взаимные обиды. Думал о Мише. О его рисунке. О том, как он будет расти без меня каждый день. Только по выходным.
Я приехал на заправку. Катя уже ждала у входа в кафе. Она увидела мою машину и помахала рукой. Улыбка. Та самая ямочка.
Я выключил зажигание. Положил руки на руль. Посмотрел на неё через лобовое стекло. Она была прекрасна. Она была моим прошлым, которое могло стать будущим.
А потом я посмотрел на пассажирское сиденье. Там лежал рисунок Миши. Четыре фигурки. Все держатся за руки.
Я закрыл глаза. И представил. Представил нашу с Катей жизнь. Съёмную квартиру. Свидания. Возможное счастье. А потом представил лицо Миши, когда я буду забирать его на выходные. Его вопросы: «Папа, а почему ты не с нами живёшь?» Представил пустоту в нашей с Олей спальне. Представил её мать, которая будет торжествовать.
Я открыл глаза. Катя уже шла к машине, слегка нахмурившись, не понимая, почему я не выхожу.
Я взял телефон. Открыл диалог с Катей. Набрал сообщение:
«Катя, прости. Я не могу. У меня есть сын. И обязательства. Встречаться – нечестно ни по отношению к тебе, ни к ним.»
Я не стал отправлять. Стер. Набрал заново:
«Катя, я приехал. Но мне нужно время. Семья... это сложно.»
Стер. Это была трусость.
Я посмотрел на неё. Она подошла к моему окну, постучала. Я опустил стекло.
– Привет, – сказала она, но улыбка уже сбежала с её лица. – Что-то не так?
– Катя, – начал я. Голос был чужим. – Я... я не могу.
Она смотрела на меня, не понимая.
– Не могу встречаться. Не сейчас. Возможно, никогда. – слова выходили с трудом, но я понимал, что это единственный честный вариант. – У меня семья. Сын. Я запутал всё. И если я сейчас выйду к тебе, это будет предательство. Не только их. Но и тебя тоже. Потому что я не буду свободен. Я буду разрываться. И всем будет больно.
Она молчала минуту. Её лицо стало каменным.
– Понятно, – сказала она. – Видимо вчерашнее... это просто ностальгия? Вспышка?
– Нет, – честно ответил я. – Не просто. Это было настоящее. И поэтому я не могу превратить это во что-то... грязное. Тайное. Ты заслуживаешь большего.
Она кивнула. Медленно. Потом отвернулась.
– Ладно. Тогда... до свидания, Артём.
– До свидания, Катя.
Она повернулась и пошла прочь. Не к кафе. К своей машине. Я смотрел, как она уезжает. И чувствовал, как в груди что-то обрывается. Навсегда.
----
Дома меня ждала тишина. Оля сидела в гостиной, смотрела в телефон. Миша, видимо, спал.
– Я поговорил с ней, – сказал я, останавливаясь в дверях.
– С Катей, – не вопрос, а констатация.
– Да. И теперь я хочу поговорить с тобой. По-честному.
Оля повернулась. Её лицо было бледным, но спокойным.
– Говори.
Я сел в кресло. Расстояние между нами было всего три метра, но казалось – световые годы.
– Я не изменял тебе, – начал я. – Физически. Но я изменил мысленно. Увидев её, я вспомнил, каким был. И понял, каким стал. Скучным, предсказуемым, вечно виноватым. И не потому, что ты плохая. Ты – замечательная. Просто… мы с тобой разные. Ты хочешь стабильности, порядка. А я… я задыхаюсь в этом порядке.
Оля слушала, не перебивая.
– Я врал тебе два дня. И врал восемь лет, что мне хорошо в этой роли. Мне не хорошо. Мне тяжело. Каждый визит к твоей матери – пытка. Каждая проверка моих расходов – унижение. Каждое "ты должен" – удар.
– Почему не сказал раньше? – спросила она тихо.
– Боялся. Боялся потерять тебя. Мишу. Дом. Но теперь понимаю – лучше потерять, чем продолжать врать.
Оля кивнула. Потом сказала:
– Я тоже врала.
Я поднял на неё глаза.
– Я врала, что верю в твою любовь. Последние года три я точно знала – ты со мной из чувства долга. Из-за Миши. И я делала вид, что не замечаю. Потому что боялась остаться одной. Потому что мама говорила: "Терпи, у всех так".
Она встала, подошла к окну.
– Когда ты не приехал тогда, в воскресенье, я не столько злилась, сколько… почувствовала облегчение. Потому что случилось то, чего я так боялась. И теперь можно не притворяться.
Я смотрел на её спину. Худую, напряжённую.
– Что мы будем делать? – спросил я.
Оля обернулась. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала.
– Мы разведёмся, Артём. Ты прав – лучше честно, чем так. Мишу… будем воспитывать вместе. Ты будешь видеть его столько, сколько захочешь.
– А твоя мать? – спросил я.
– С мамой я разберусь, – сказала Оля твёрдо. – Это моя жизнь.
Она подошла ко мне, остановилась в шаге.
– Я не прощаю тебе вранья. Но благодарю за правду. Хоть и запоздалую.
Она протянула руку. Я пожал её. Рука была холодной, но честной.
Я вышел из дома. Без чемодана, без скандала. Просто вышел в осенний вечер. Воздух был холодным, чистым. Я вдыхал его полной грудью. И впервые за много лет почувствовал, что дышу свободно. Сел в машину и увидел рисунок Миши. Посмотрел на эти четыре фигурки. И завёл мотор. Я поехал в парк. Тот, где мы гуляли с Мишей, когда он был совсем маленьким. Я сидел на лавочке и смотрел на пустые детские площадки.
Я просто сидел. И понимал, что не могу вернуться к прежней жизни. Потому что прежней жизни больше нет. Она разбита вчерашним днём. Но и новой жизни с Катей я выбрать не мог. Я не любил Катю. Я любил память о том, каким был с ней. Молодым, свободным, честным.
----
Прошло полгода.
Я живу в небольшой квартире в пятнадцати минутах от нашего старого дома. Купил диван, холодильник, телевизор. На столе в рамке – рисунок Миши. Тот самый, где мы все четверо.
Вижу его каждые выходные. Иногда забираю из сада в пятницу, возвращаю в воскресенье вечером. Он адаптировался лучше нас. Спрашивает: "Папа, а когда ты будешь жить с нами?" Я отвечаю: "Скоро, сынок". Но не знаю, будет ли это.
С Олей мы разводимся. Процесс идёт без скандалов. Анна Петровна пыталась вставить свои пять копеек, но Оля её осадила. Говорит, они теперь редко видятся.
С Катей мы больше не общаемся. Она написала через месяц: "Как ты?" Я ответил: "Живу". Она: "Я уезжаю в Питер. Нашла работу". Я пожелал удачи. На том всё закончилось.
Иногда ночью я просыпаюсь и не понимаю, где я. Потом вспоминаю. И чувствую странную смесь тоски и облегчения. Тоски – по тёплому боку Оли в постели, по утрам с Мишей на кухне. Облегчения – что больше не нужно врать. Что я могу дышать.
Я не знаю, правильно ли поступил. Иногда кажется – да, это был единственный честный выход. Иногда – что нужно было бороться, терпеть, ради сына. Ради тех восьми лет.
Но выбор сделан. Жизнь разделилась на "до" и "после". На "мы" и "я".
Впереди много интересных историй. Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.
Рекомендуем почитать