Горячая вода кончилась на седьмой тарелке. Наташа переключила кран на холодную, зашипела сквозь зубы — пальцы в жиру, мочалка хлюпает, локтем приходится отодвигать стопку, которая уже не влезает в сушилку. Двенадцать человек — это сорок восемь предметов посуды минимум: тарелка под горячее, под салат, чашка, блюдце. А ещё кастрюли, сковородки, салатницы. Из гостиной — рёв: кто-то забил гол, братья мужа с жёнами закричали хором, даже Светкин Вадик подключился.
— Наташ, чай будешь ставить? И печенье-то, в жёлтой коробке, принеси, — крикнул из комнаты Дима.
Печенье в жёлтой коробке Наташа покупала себе. Специально зашла в кондитерскую на Ленина, взяла миндальное — то, которое по триста двадцать за упаковку, — думала вечером под сериал есть по штучке. Но какое там. Воскресенье, клан в сборе — значит, всё идёт на общий стол.
Каждое воскресенье. Уже четвёртый год.
Раньше собирались у свекрови, Зинаиды Павловны. Наташа и тогда готовила на все праздники — двадцать лет без перерыва, — но хотя бы дома потом отдыхала. А потом они с Димой переехали в трёшку, ту самую, на которую десять лет копили и ещё пять выплачивали ипотеку. Свекровь тут же объявила: «Ну вот, теперь есть где нормально собраться, а то у меня на кухне не развернёшься». Наташа промолчала. Подумала — первое время, потом рассосётся. Не рассосалось. Воскресные обеды прилипли к их квартире, как накипь к чайнику.
— Может, начнём по очереди собираться? — сказала она Диме в понедельник. — В этот раз у нас, в следующий — у Кольки, потом у Лёхи.
— У Кольки однушка, ты что. — Дима даже жевать перестал. — Там если шесть человек сядут, двоим придётся на балконе стоять.
— Тогда пусть каждый приносит своё блюдо. Я устала одна на всех готовить.
— Наташ, это как-то не по-семейному. Мама обидится.
— А я, значит, не обижаюсь?
— Ты другое дело, ты хозяйка дома, — сказал муж, как будто это всё объясняло.
Она за двадцать лет брака научилась выбирать сражения. Утро понедельника к ним не относилось.
А вот что Наташа никому не рассказывала — она считала. Не в тетрадку, но в голове калькулятор работал исправно. Воскресный обед на двенадцать человек — минимум пять тысяч рублей. Четыре воскресенья в месяц — двадцать тысяч. Из общего бюджета, то есть наполовину из её зарплаты. За год набегало под двести пятьдесят тысяч — хватило бы на двоих в Анталью, о которой она мечтала с позапрошлого лета.
Ни разу никто не предложил скинуться. Лёха иногда приносил бутылку лимонада из «Пятёрочки» за сто рублей. Лёхина жена Марина — ту же бутылку, только газированной воды. Колька приходил с пустыми руками и полным аппетитом. Золовка Светка один раз притащила торт — с жёлтой наклейкой «Скидка 40%», последний день срока годности. Бисквит как картон, крем как побелка.
— Светик торт принесла, какая молодец, — сказала тогда свекровь.
Наташа в тот момент доставала из духовки индейку, которая обошлась как два таких торта, но этого никто не заметил.
Прошлый Новый год — отдельная история. Зинаида Павловна ещё в ноябре объявила: «Встречаем у Димочки с Наташей». Набралось двадцать два человека — подтянулись двоюродные, кумовья, соседка свекрови тётя Валя. Наташа готовила три дня. Тридцать первого встала в пять утра, и к вечеру у неё гудело всё — от ступней до затылка.
В двадцать три сорок пять, когда компания расселась за сдвинутыми столами, она несла из кухни последний салатник. То ли нога подвернулась на пороге, то ли руки от усталости ослабли — салатник опрокинулся ей на платье. Новое, между прочим. Купленное к празднику, единственная обновка за полгода.
— Ну что ты, Наташ, руки-крюки, — засмеялась свекровь. По её мнению, не зло — просто юмор.
За столом кто-то хохотнул. Наташа стояла с оливье на подоле и чувствовала, как горят щёки — не от стыда, а от злости, которую нельзя показать, потому что праздник.
Дима постучал в ванную через десять минут: «Наташ, мама пошутила, не обижайся. Иди за стол, куранты скоро».
Она переоделась в домашнее, села, подняла бокал с соком — шампанское разлили без неё. Чокнулась с экраном телевизора, пока все вокруг чокались друг с другом.
В феврале на работе объявили корпоратив на двадцать третье — ресторан, программа, всё за счёт компании.
— Я пойду, — сказала Наташа подруге Ирке.
— Серьёзно? Ты же всегда отказывалась. «Семейные дела».
— В этот раз пойду.
Присмотрела в шкафу тёмно-синее платье, которое надевала два раза в жизни. На Иркин юбилей и на день города, когда Дима повёл в парк. Нормальное, не стыдно.
А через неделю Дима пришёл домой и, не снимая куртки, выдал:
— Наташ, я маме сказал, что двадцать третьего у нас поздравляем мужчин. Она уже Кольке с Лёхой передала.
— Ты со мной это обсуждал?
— Мы уже сказали всем, что двадцать третьего у нас. Отменить нельзя, ты же понимаешь.
— Дим, у меня корпоратив.
— Наташ, ну что тут обсуждать? Каждый год так. Мама обещала приехать, поможет салаты нарезать.
Наташа знала цену этому обещанию. «Помочь» означало: приехать к двум, сесть на диван с телефоном, периодически заходить на кухню — «а соли не много? а я бы побольше лука». Потом прилечь «на полчасика» и проснуться к накрытому столу.
— Она хоть раз реально помогла? — спросила Наташа.
— Маме семьдесят два года.
— Семьдесят два не мешают три часа по телефону разговаривать и на рынок через весь город ходить. А салаты нарезать — сразу немощная старушка.
— Не трогай мою мать.
— Я не трогаю. Я говорю: двадцать третьего иду на корпоратив.
Дима посмотрел на неё так, будто она сообщила, что улетает на Марс. Пожал плечами и ушёл в гостиную. Был уверен — пошумит и успокоится. Как всегда.
Двадцать второго вечером Наташа купила продукты и сложила в холодильник. Мясо, картошку, овощи на салат, сметану, зелень — всё на двенадцать человек. Рецепты написала на листочке крупным почерком и оставила на кухонном столе, придавила солонкой, чтоб не слетел. Потом достала тёмно-синее платье и повесила на дверцу шкафа.
Утром двадцать третьего Дима проснулся от звука фена.
— Ты куда собираешься?
— На корпоратив. Я говорила.
— А обед? Народ к трём придёт.
— Продукты в холодильнике, рецепты на столе. Осталось приготовить.
— Наташа, — полным именем; так бывало в крайних случаях. — Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Дима сел на кровати. Лицо было как у человека, который вышел во двор и увидел на месте машины пустой асфальт.
— Я маме позвоню.
— Звони.
Через пять минут из спальни — голос свекрови на громкой связи, поставленный, видимо, для давления:
— Как это она уходит? А кто готовить будет?
— Мам, она на корпоратив собралась.
— Какой корпоратив? У нас праздник! Я уже Кольке сказала, Лёхе. Что я им скажу — Наташа нас бросила?
Наташа зашла в спальню, взяла сумочку с комода.
— Зинаида Павловна, я двадцать лет каждый праздник готовлю. Продукты купила, рецепты написала. Всё получится.
— Дмитрий, скажи ей!
— Наташ, останься хотя бы до обеда, потом пойдёшь, — заметался Дима между матерью в телефоне и женой у двери.
— Корпоратив в час.
— Ну приготовь всё быстро, я помогу.
Наташа проверила помаду в зеркале прихожей. Губы чуть подрагивали, но рука была твёрдая.
— Двадцать лет кто-то готовил. Теперь — кто-то другой. С праздником.
Вышла. Дверь закрыла аккуратно, без хлопка. Хлопать было бы театрально, а ей не хотелось театра. Хотелось тишины.
В лифте у неё затряслись руки. Не от страха — от непривычности. За двадцать лет она ни разу не уходила вот так, зная, что за спиной — обида, недовольство и свекровь на громкой связи. Зеркало в лифте показало женщину в тёмно-синем платье с красными пятнами на скулах. Наташа выдохнула и нажала первый этаж.
В ресторане было шумно и пахло хорошей едой, которую готовил кто-то другой. Это «кто-то другой» было главным ощущением вечера. Наташа села за стол с Иркой и девочками из отдела кадров. Ей налили вино, пододвинули меню, и никто не спросил, почему она такая бледная.
— Наташ, ты шикарно выглядишь, — сказала Ирка. — Что с тобой — платье или свобода?
— Платье. Свобода так не жмёт в боках.
Ей было легко. По-настоящему легко, впервые за долгое время. Она не думала, сварилась ли картошка и хватит ли хлеба. Сидела, ела, слушала нелепые тосты начальника — и ловила себя на мысли, что ей сорок шесть лет и она заслужила этот вечер.
Коллега Серёжа из транспортного отдела пригласил танцевать. Танцевал ужасно, наступил на ногу, извинялся три раза подряд — и это было смешно и по-человечески. Ирка подмигивала из-за стола, Наташа показала ей кулак и рассмеялась — громко, от живота, как давно не смеялась.
Телефон зазвонил в десять вечера. Дима.
Наташа вышла в фойе, прислонилась к колонне.
— Наташ, — голос был потерянный, такого она давно не слышала. — Я сжёг курицу.
— Как сжёг?
— Поставил в духовку и забыл. Колька через час крикнул, что дымом пахнет, открыли — угли. Мать расплакалась, говорит, позор, праздник испорчен. Лёха попытался картошку пожарить — пересолил и масло перелил, всё плавает. Колька заказал пиццу. Четыре штуки на двенадцать человек. Сидим, едим пиццу.
Наташа стояла в фойе ресторана, в тёмно-синем платье, и смеялась. Не зло — просто смешно. По-настоящему.
— Наташ, ты чего?
— Ничего. Пиццу ешьте, хотя бы готовить не надо.
— Мама сказала, что ты нас специально бросила.
— Дим, я не бросила. Я ушла на корпоратив. Это разные вещи.
— Ладно. — Он помолчал. — Тебе весело хоть?
— Да. Мне весело.
Хмыкнул и отключился. Наташа посмотрела на погасший экран, убрала телефон в сумочку и вернулась за стол.
На следующий день в семейном чате появились фотографии. Колька выложил: Лёха в Наташином фартуке с надписью «Лучшей маме», Дима с мокрой тряпкой протирает стол, рядом стопка коробок из-под пиццы. Подпись от Светки: «Первый раз в жизни мужики мыли посуду. Наташа, что ты наделала».
Наташа ответила одним смайликом.
Дима написал ей отдельно: «Я не знал, что курица так долго готовится. Ты всегда так готовила?»
«Каждый раз».
Пять минут тишины. Потом: «Прости».
Одно слово. Наташа прочитала, положила телефон экраном вниз и пошла ставить чайник. Себе. Одной. Достала из шкафчика ту самую жёлтую коробку — миндальное печенье, до которого на этот раз никто не добрался.
В воскресенье Дима позвонил Кольке: обеда не будет. Тот спросил, почему.
— Потому что я не успеваю готовить и работать одновременно. Наташа двадцать лет успевала, а я — нет.
Свекровь позвонила вечером, голос как лезвие:
— Дмитрий, что происходит? Мы всегда собирались.
— Мам, ты можешь у себя собрать.
— У меня тесно!
— Ну вот, — сказал он и замолчал.
Зинаида Павловна бросила трубку. Наташа слышала всё из кухни — стены в панельной трёшке тонкие. Ничего не сказала. Налила себе ещё чаю.
Через неделю пришла Светка — без торта, без ничего:
— Наташ, ты чего обиделась? Мы же семья. Просто у вас квартира большая и ты хорошо готовишь. Это же комплимент.
— Свет, комплимент — это «спасибо, было вкусно». А когда двадцать лет за спасибо работаешь — это уже не комплимент.
Светка посидела, попила чаю, ушла. У двери обернулась, хотела что-то сказать — но не сказала.
Наташа не знала, что будет дальше. Может, обеды вернутся — в каком-то виде, на каких-то других условиях. Может, свекровь не простит. Может, Дима через месяц забудет своё «прости» и опять скажет, что мама обещала помочь с салатами.
Но прямо сейчас — воскресенье, два часа дня, ни одной грязной тарелки в раковине. Наташа сидела на кухне, пила чай из любимой кружки — белой, с отколотой ручкой, которую обычно прятала в дальний угол шкафчика, чтоб гости не разбили, — и ей этого хватало.