Бежевые лаковые туфли тридцать седьмого размера стояли в её прихожей. Нина носила сороковой.
Она так и замерла с пакетом из «Пятёрочки» в руках, уставившись на эту чужую, нагло поблёскивающую пару. В голове было пусто и звонко, как в опрокинутом стакане.
Геннадий вышел из комнаты в махровом халате — том самом, который она подарила ему на юбилей.
— А, ты уже, — сказал он таким тоном, будто она пришла не домой, а в гости без приглашения.
— Это чьё? — Нина кивнула на туфли.
— Нин, давай не сейчас, — он потёр переносицу. — Мы поговорим, но позже.
Из комнаты выплыла девица лет тридцати в Нинином шёлковом халате — том самом, который она берегла для особых случаев и надевала раза три за все годы.
— Геночка, а где у тебя кофе? — спросила она и осеклась, увидев Нину. — Ой.
Вот это «ой» потом долго звучало у Нины в ушах. Не виноватое. Не испуганное. Просто — «ой», как будто хозяйка квартиры была мелкой досадной помехой.
Потом Нина сидела на кухне у соседки Валентины и пила чай. Валентина молчала — что было на неё совсем не похоже — только подливала кипяток и двигала ближе вазочку с сушками.
— Двадцать три года, — сказала Нина. — Двадцать три года я ему завтраки готовила. Рубашки гладила. Носки парами складывала, потому что он терпеть не может искать второй носок.
— А она кто вообще? — спросила Валентина.
— Понятия не имею. Он сказал, что это Кристина и что они давно вместе. Давно, Валь. А я как дура.
Нина вспомнила, как Геннадий три года назад начал задерживаться на работе. Как перестал есть её котлеты — «слежу за весом». Как записался в спортзал и купил себе новые джинсы, узкие, молодёжные. Она тогда ещё порадовалась: муж за собой следить начал, молодец какой.
— А квартира на кого оформлена? — деловито спросила Валентина.
— На него, — Нина отставила чашку. — Мы когда покупали, он сказал, что так проще с документами. Я и не спорила.
— А работаешь ты где?
— Нигде, Валь. Уже шестнадцать лет нигде. Гена настоял, чтобы я уволилась, когда его на должность повысили. Сказал, что жена начальника отдела не должна сидеть бухгалтером в какой-то конторе. Несолидно.
Валентина присвистнула.
— То есть у тебя ни жилья, ни работы, ни денег?
— Карта есть. Но она к его счёту привязана.
Нина сама услышала, как жалко это прозвучало. Карта. К чужому счёту. В пятьдесят два года.
Домой она вернулась только вечером, когда Геннадий позвонил и сказал, что Кристина ушла и можно разговаривать. Можно разговаривать — будто они собирались обсудить ремонт в ванной.
На кухонном столе стояла початая бутылка дорогого вина и два бокала. Один — с отпечатком яркой помады.
— Нин, ты присядь, — Геннадий говорил спокойно, даже участливо. — Я понимаю, что ситуация неприятная. Но ты же взрослый человек, должна понимать.
— Что я должна понимать?
— Что люди меняются. Что чувства проходят. Мы с тобой давно уже просто соседи, разве нет?
Нина хотела сказать, что соседи не гладят друг другу рубашки. Что соседи не варят друг другу бульон, когда один простужается. Что соседи не ждут друг друга с работы двадцать три года подряд. Но слова застряли где-то в горле, тяжёлые и бесполезные.
— Я хочу развод, — сказал Геннадий. — Квартира, сама понимаешь, останется мне — она на меня оформлена. Но я готов дать тебе время на поиски жилья. Месяц, даже два.
— Два месяца, — повторила Нина. — Великодушно.
— Нин, не надо сарказма. Я пытаюсь всё сделать по-человечески. Кристина вообще говорила сразу тебя выставить, но я же не зверь какой-то.
Не зверь. Двадцать три года — и два месяца на сборы. По-человечески.
Ночью Нина лежала в гостевой комнате — в собственной квартире она теперь была гостьей — и думала. Не плакала, нет. Слёзы куда-то делись, будто высохли.
Она думала о том, как шестнадцать лет назад уволилась с работы. О том, как постепенно перестала общаться с подругами, потому что Геннадию не нравились её «базарные товарки». О том, как мама умерла четыре года назад, а наследство — маленькую квартирку в Твери — она продала и отдала деньги Геннадию на машину. Он тогда сказал, что это инвестиция в семью.
Ни жилья. Ни работы. Ни сбережений. Даже подруг толком не осталось.
Нина достала телефон и открыла контакты. Листала имена, большинство из которых не набирала годами. Людмила из бухгалтерии. Света-однокурсница. Таня с прошлой работы.
Таня.
Они дружили, когда Нина ещё работала. Таня была главбухом — резкая, острая на язык, с хрипловатым голосом и привычкой называть всех «зайчиками». Геннадий её терпеть не мог.
— Эта твоя Таня на тебя плохо влияет, — говорил он. — Разведёнка, одна с ребёнком, вечно всем недовольна. Тебе такое окружение не нужно.
Нина тогда послушалась. Перестала звонить, потом и вовсе потеряла связь. Но номер остался в телефоне — старый, может, уже и нерабочий.
Она набрала сообщение: «Тань, это Нина Соколова. Если помнишь такую. Можно позвонить?»
Ответ пришёл через минуту: «Нинка! Звони хоть сейчас, я сова, до двух не сплю».
— Так, зайчик, давай по порядку, — Танин голос за эти годы стал ещё более хриплым, но таким знакомым, что у Нины защипало в носу. — Квартира на нём, денег нет, работы нет. А что есть?
— Ничего, — призналась Нина.
— Врёшь. Ты же бухгалтером работала, и хорошим. Голова есть, руки есть. Дальше что?
— Мне пятьдесят два года, Тань. Кому я нужна?
— Мне нужна, представь себе. У меня контора, на удалёнке работаем, бухгалтер нужен позарез. Платят, конечно, не миллионы, но на первое время хватит. Приедешь ко мне завтра?
Нина даже не сразу поняла, что ей предлагают работу. Просто так, посреди ночи, после шестнадцати лет молчания.
— Тань, я же тебя бросила тогда, — сказала она. — Просто перестала звонить — и всё.
— Дура ты, Нинка, — беззлобно ответила Таня. — Я же понимала, что это не ты, а твой... муженёк тебя настроил. Ждала, когда опомнишься. Вот, дождалась.
На следующий день Нина собирала вещи. Не все — только самое необходимое: документы, немного одежды, фотографии сына.
Серёжа жил в Питере, работал программистом, звонил редко. Тоже, кстати, по настоянию Геннадия: «Мальчик должен быть самостоятельным, нечего его опекать». Серёже было двадцать семь, и последний раз они виделись на Новый год — Геннадий тогда весь вечер рассказывал о своих успехах, а сын молча ковырял оливье и смотрел в телефон.
В шкафу, в старой коробке из-под обуви, лежали документы. Нина машинально перебирала их: свидетельство о браке, старые квитанции, какие-то договоры.
И тут она наткнулась на папку, которую давно не открывала.
Это были бумаги с работы Геннадия. Он принёс их домой лет пять назад, когда готовил какой-то отчёт, и забыл. А Нина сложила в коробку, чтобы не валялись.
Она начала читать — и похолодела.
Договоры на поставку оборудования. Акты приёмки. Счета-фактуры. И везде — одна и та же фирма-однодневка, которая получала деньги за фактически несуществующие услуги. Классическая схема отката, Нина такое сто раз видела, когда работала.
Геннадий воровал. Не сам, конечно, в связке с кем-то из руководства, но его подписи стояли на каждом документе.
— Ты ненормальная, — сказала Таня, когда Нина показала ей бумаги. — Это же компромат. Статья сто шестидесятая УК — присвоение или растрата. Он за такое реально сядет.
— Я не хочу, чтобы он сел, — ответила Нина. — Я хочу, чтобы он оставил меня в покое.
— То есть?
— Квартира стоит девять миллионов. По закону имущество, приобретённое в браке, делится пополам — независимо от того, на кого оно оформлено. Мне положена половина. Если продать, мне хватит на однушку и останется на первое время. Больше мне от него ничего не нужно.
Таня смотрела на неё с уважением и одновременно с недоумением.
— Зайчик, он тебе двадцать три года жизни украл. А ты хочешь только то, что тебе и так по закону положено?
— Он украл, а я отдала, — Нина пожала плечами. — Это разные вещи.
Разговор с Геннадием состоялся в воскресенье. Он сидел на кухне, пил кофе и листал что-то в телефоне. Улыбался. Наверное, Кристина писала.
— Гена, нам надо поговорить, — Нина положила перед ним папку с документами.
Он нахмурился, открыл, пролистал. И лицо его изменилось — будто маску сдёрнули.
— Где ты это взяла?
— Ты сам принёс, пять лет назад. Забыл, наверное.
— И что ты хочешь? — голос стал жёстким, чужим. — Шантажировать меня?
— Нет. Я хочу развод и свою законную долю — половину от продажи квартиры. Всё официально, через суд, как положено.
— Квартира моя.
— Квартира куплена в браке, — Нина говорила спокойно, сама удивляясь собственному спокойствию. — По закону это совместно нажитое имущество, и мне положена половина — независимо от того, на кого оформлено право собственности. Если ты откажешься — я подам иск. А если и это не поможет, документы уйдут куда следует.
Геннадий молчал. Смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Ты изменилась, — сказал он наконец.
— Нет. Просто ты меня никогда не знал.
Развод оформили за два месяца. Квартиру продали, деньги поделили по закону. Геннадий не торговался, не спорил — только попросил вернуть документы.
— Я их уже уничтожила, — сказала Нина.
На самом деле копии лежали у Тани в сейфе. На всякий случай. Доверять Геннадию она больше не собиралась — хватит, надоверялась.
Однушку Нина купила в Подмосковье, в новом доме с видом на сосны. Тридцать четыре квадратных метра — маленькая, но своя. На кухне поставила круглый столик, за которым помещались только два стула. Больше ей было и не нужно.
Серёжа приехал на новоселье, привёз торт и смущённо топтался в прихожей.
— Мам, прости, что я не звонил, — он отводил глаза. — Отец говорил, что тебе и без меня хорошо, что ты занята своими делами...
— Отец много чего говорил, — Нина обняла сына, почувствовав, какой он стал взрослый и какой всё ещё родной. — Проходи, я чайник поставлю.
Они просидели на кухне до полуночи. Серёжа рассказывал про работу, про девушку Машу, про планы переехать в Москву. Нина слушала и думала: надо же, у неё есть сын. Настоящий, живой, который смеётся и машет руками, когда рассказывает. А она почти его потеряла — ещё немного, и потеряла бы насовсем.
Через полгода она узнала от Валентины, что Кристина от Геннадия ушла. Забрала подаренную машину и переехала к другому — помоложе и побогаче. Геннадий звонил Серёже, жаловался, что остался один, что женщины нынче все меркантильные и неблагодарные.
Нина ничего не сказала. Даже не злорадствовала — просто было всё равно. Как будто речь шла о незнакомом человеке из чужой жизни.
На работе у Тани она прижилась быстро. Вспомнила всё, чему когда-то училась, освоила новые программы — бухгалтерия за шестнадцать лет изменилась до неузнаваемости, но азы остались те же. Коллеги звали её на обеды, приглашали на дни рождения. Она забыла, каково это — когда тебя зовут куда-то просто так, не из вежливости, а потому что хотят видеть.
Иногда по вечерам она сидела за своим круглым столиком, пила чай и смотрела на сосны за окном. Думала о прошлом. Не о Геннадии — о себе. О той Нине, которая двадцать три года жила чужой жизнью и даже не замечала этого. Которая разучилась хотеть, выбирать, решать.
Ей было немного жаль ту женщину. И немного стыдно за неё тоже.
Валентина как-то заехала в гости — привезла банку клубничного варенья и свежие новости со старого двора.
— А Геннадий твой бывший, между прочим, опять с кем-то, — сообщила она, намазывая варенье на печенье. — Ольга из седьмого подъезда, знаешь её? Такая видная, рыжеволосая.
— Не знаю и знать не хочу, — ответила Нина.
— И правильно, — Валентина кивнула. — Знаешь, я тебе скажу честно: я думала, ты после развода сломаешься. А ты вон какая стала. Прямо другой человек.
— Не другой, — Нина улыбнулась. — Тот же самый. Просто вернулась.
Валентина посмотрела на неё внимательно, хотела что-то сказать, но промолчала. Только подлила себе чаю и потянулась за вторым печеньем.
За стеной у соседей негромко заиграла музыка — что-то старое, из восьмидесятых. Нина машинально подпела, потом рассмеялась.
— Надо же, слова помню. А думала — всё забыла.
Она встала, чтобы включить свет — за окном уже темнело, и сосны превратились в чёрные силуэты на фоне закатного неба. Маленькая кухня, круглый стол, две чашки с чаем. Своя жизнь.
Документы так и лежали у Тани в сейфе — жёлтая папка с выцветшими бумагами. Геннадий, наверное, догадывался. Но спросить боялся.
А Нина о нём почти не вспоминала. Только иногда, когда гладила блузку перед работой, мелькала мысль: интересно, кто теперь складывает ему носки парами?
Мелькнёт — и уйдёт. Как поезд за окном, который видишь секунду и сразу забываешь, куда он ехал.