В тот вечер я дежурил. Смена тянулась вязко, обычная текучка: мелкие кражи, пьяные драки, семейные разборки, где каждый виноват и каждый требует крови. Я сидел, разминая затекшую шею, чувствуя, как хрустят позвонки. Во рту пересохло от крепкого дешёвого чая, который мы глушили литрами, чтобы не уснуть.
Дверь открылась без стука. На пороге стояли двое. Мужчина и женщина. Возраст около пятидесяти, может, чуть больше. Одеты прилично, но как-то нелепо, словно хватали первое, что попалось под руку. У мужчины шапка сбилась на бок, пальто расстёгнуто, хотя на улице мороз. У женщины в руках скомканный платок, глаза красные, сухие. В них не было слёз, только чёрный, зияющий страх.
Я сразу подобрался. Это рефлекс. Мозг мгновенно переключился в режим сканирования. Я не видел перед собой просто людей — я видел объекты, их позы, их руки, их дыхание. Мужчина тяжело дышал, с хрипом, словно бежал марафон. Женщина дрожала, но не от холода. Это была вибрация животного ужаса.
— Проходите, присаживайтесь, — сказал я, указывая на стулья. Голос прозвучал глухо, профессионально ровно. Я не люблю лишних эмоций вначале. Они мешают.
Они сели. Женщина сжала край стола побелевшими пальцами. Я заметил, что у неё ухоженные руки, маникюр. Но один ноготь сломан до мяса, и она этого даже не замечает.
— Слушаю вас.
Я придвинул к себе чистый лист бумаги. Ручка привычно легла в пальцы, твёрдая грань пластика вдавилась в кожу.
— Дочь, — выдохнул мужчина. — Гузель. Она не вернулась.
Он назвал имя и фамилию: Гузель Газизова, 23 года. Я записал. Дата рождения, место жительства. В голове щёлкнул первый тумблер: загуляла. Статистика — упрямая вещь. Девяносто процентов таких заявлений заканчивается тем, что пропавший обнаруживается через пару дней у подруги или нового кавалера с похмельем и виноватым видом.
Но я смотрел на родителей и понимал: здесь другое.
— Когда видели в последний раз? — спросил я, глядя в глаза отцу. — Его звали Рафис. Имя изменено для протокола. Пусть будет Рафис Ахметович.
— Вчера вечером, — ответил он. Голос его дрожал, но он старался держать себя в руках. — Она пошла с подругами в клуб. Сказала, будет поздно, но позвонит. Она всегда звонит. Всегда, понимаете? Она домашняя девочка. Ответственная. Архитектор. Институт закончила с отличием. Работает в строительной фирме. Она не могла просто так... исчезнуть.
Я фиксировал не только слова, но и тональность. «Домашняя», «ответственная». Это могло быть родительской идеализацией. Часто родители последними узнают, чем живут их дети. Но тут я не чувствовал фальши. Они не оправдывались, они констатировали факт.
— Телефон?
— Недоступен. С утра недоступен. Мы звонили подругам, они говорят, она уехала одна на такси.
Я почувствовал, как напряглись мышцы спины. Такси, ночной клуб, одинокая девушка под утро — плохая комбинация, очень плохая. В животе шевельнулось неприятное, холодное чувство, предчувствие большой беды. Мы называем это чуйкой, но на самом деле это просто мгновенный анализ сотен похожих ситуаций, спрессованный в одну эмоцию.
— Пишите заявление, — сказал я жёстко. — Никаких «подождите три дня». Это бред для обывателей и ленивых сотрудников. Если человек пропал, искать надо сразу. Первые сорок восемь часов — золотое время. Потом шансы падают в геометрической прогрессии.
Пока Рафис Ахметович писал, ломая стержень от нажима, я наблюдал за матерью. Зилю! Пусть будет Зиля Ирековна! — смотрела в одну точку на стене. Её губы беззвучно шевелились. Она молилась.
Я принял заявление, зарегистрировал. Механизм был запущен. С этой секунды Гузель Газизова перестала быть просто дочерью и человеком. Она стала материалом проверки, объектом розыска.
— Мы всё сделаем, — сказал я им, когда они уходили. Я не обещал, что всё будет хорошо. Я никогда этого не обещаю. Я сказал: «Мы будем искать».
Когда дверь за ними закрылась, я встал и подошёл к окну. Стекло холодило лоб. Усталость как рукой сняло, вместо неё пришла злая колючая энергия. Я набрал номер оперативников: «Подъём, у нас пропавшая, район Сипайлово, 23 года, надо отрабатывать окружение».
На следующий день город взорвался. Это было 16 января, пятница, а уже в субботу, 17 января 2015 года, о Гузель Газизовой знали тысячи. Социальные сети гудели, ориентировки с её лицом — улыбающаяся брюнетка, умные глаза, спокойный взгляд — мелькали в каждой ленте новостей.
Я не люблю шумиху. Толпа мешает. Волонтёры, при всём уважении к их труду, часто затаптывают следы, создают информационный шум. Но в этом случае резонанс был нам на руку. Город большой, Уфа — миллионник. Спрятать человека легко, особенно зимой, когда сугробы в человеческий рост. Нам нужны были глаза, много глаз.
Я сидел в кабинете, просматривая первые сводки. Гузель Газизова. Характеристика с места работы: положительная, исполнительная, конфликтов не имела. Характеристика от соседей: вежливая, спокойная. Не пьёт, не курит, по ночным клубам ходит редко, только по поводам. В тот вечер был повод — встреча с подругами.
Я вызвал подруг. Две девушки, ровесницы Гузель. Испуганные, заплаканные. Я допрашивал их раздельно, ловя на противоречиях. Это моя работа — подозревать всех. Может, поссорились? Может, оставили её специально? «Рассказывайте всё, поминутно», — давил я. Мой голос звучал грубо, я знал это. Мне нужно было сбить их с толку, чтобы вылезла правда, если они врут.
Они не врали. Картина вырисовывалась чёткая, но от этого не менее тревожная. Вечер 15 января. Сначала кафе, потом бар, потом решили поехать потанцевать. Клуб. В материалах дела потом будут путаться с названием — то ли «Променад», то ли другое заведение в центре, но суть одна: популярное место, громкая музыка, алкоголь, толпа.
— Она пила? — спросил я одну из подруг.
— Немного, коктейли. Она была адекватная, — девушка всхлипнула. — Мы танцевали, к нам подходили парни.
— Кто именно? Имена, приметы?
— Мы не знакомились, просто танцевали. А потом... Гузель познакомилась с одним.
Я подался вперёд. Стул скрипнул подо мной. Вот оно, крючок.
— Опишите.
— Высокий, симпатичный, светлые волосы, кажется, или русые. Одет прилично, не гопник. Вел себя уверенно.
— Как его звали?
— Костя, вроде бы Константин.
Я записал. Константин. Имя распространённое, но это уже след.
— Что было дальше?
— Мы собрались домой. Было уже утро, часов пять или шесть. Гузель сказала, что поедет с ним.
— С ним? — Я поднял бровь. — Домашняя девочка, которая редко ходит по клубам, уезжает с первым встречным?
— Они понравились друг другу, — тихо сказала подруга. — Она сказала, что они поедут к нему.
— Продолжить. Вы её не остановили?
— Мы пытались, но она... Она была весёлая, сказала: «Всё будет хорошо». Он вызвал такси.
Такси. Ещё одна зацепка.
Я отпустил подруг. В кабинете повисла тишина. Я потер переносицу, чувствуя, как пульсирует вена на виске. Картина складывалась классическая и страшная: алкоголь, эйфория, случайное знакомство, потеря бдительности. Домашние девочки — самая лёгкая добыча. У них нет иммунитета к подонкам. Они думают, что если парень улыбается и хорошо одет, то он безопасен.
Я вышел в коридор. Там пахло табаком и хлоркой. Уборщица, тётя Валя, Валентина Петровна, намывала полы, развозя грязь с улицы. Запах хлорки бил в нос, смешиваясь с запахом мокрой шерсти от моего свитера. Я перешагнул через тряпку, кивнул уборщице. Она одна из немногих в отделе, кого я никогда не трогал и не строил. Её работа грязнее нашей, а уважения — ноль.
— Осторожнее, начальник, скользко! — буркнула она, не поднимая головы.
Скользко — это точно. Сейчас вся ситуация была скользкой, как лёд на крыльце отдела.
Я вернулся в кабинет, сел за стол и почувствовал, как ноет поясница. Старая травма, полученная ещё в девяностых, всегда напоминала о себе в морозы. Но обращать внимание некогда. Я набрал начальника уголовного розыска: «Мне нужна биллинг её телефона. Срочно. И камеры. Все камеры по маршруту от клуба до выезда из центра. Три сити-таксопарка. Если она уехала на такси, заказ должен быть в базе. Или это был бомбилы. Если бомбилы, будет сложнее».
Биллинг пришёл через несколько часов. Это сейчас геолокация показывает точку с точностью до метра, а в 2015 году мы часто получали просто сектор вышки. Но и этого хватило, чтобы подтвердить худшие опасения. Последний сигнал телефона Гузель Газизовой был зафиксирован в шестом часу утра 16 января в районе Сипайлово, улица Рыбацкая или где-то рядом. Сектор покрывал частный сектор и начало многоэтажной застройки. После этого телефон выключился. Или сел аккумулятор, или, что вероятнее, сим-карту вытащили и аппарат уничтожили.
Сипайлово. Огромный спальный микрорайон в низине у реки Уфы. Панельные девятиэтажки, гаражные кооперативы, бесконечные дворы, где чужака вычисляют мгновенно, но своих не сдают. Если она уехала туда и телефон замолчал там же, круг поиска сужается, но всё равно остаётся огромным. Это как искать иголку в стоге сена, только сено гнилое и колется.
Тем временем город бурлил. Я выходил курить на крыльцо и видел, как мимо проезжают машины с наклеенными на задние стёкла ориентировками. Лицо Гузель смотрело отовсюду. Волонтёры работали невероятно быстро. Группы в социальной сети «ВКонтакте» росли как на дрожжах. Люди собирались в отряды, прочёсывали пустыри, расклеивали листовки на каждом столбе, на каждой остановке.
С одной стороны, это помогало. Любой, кто видел хоть что-то, звонил нам. Дежурная часть раскалилась от звонков. С другой стороны, девяносто процентов этих звонков были мусором. «Я видел похожую девушку в магазине». «Мне кажется, я слышал крик». «Моя соседка сказала...» Мы обязаны были проверять всё. Каждый такой сигнал отнимал время, силы и людей.
Оперов не хватало. Парни вваливались с ног, спали по три часа, ели сухомятку. Я сам питался растворимым кофе и бутербродами с заветренной колбасой, которые приносила жена одного из сотрудников. Желудок горел огнём, и изжога стала моим постоянным спутником в те дни. Но хуже всего было давление. Начальство требовало результат. Пресса требовала сенсаций. Родители требовали дочь. А я сидел над картой Сипайлово, обводил красным маркером квадрат поиска и понимал — мы опаздываем.
Вечером 18 января, в воскресенье, ко мне в кабинет зашёл старший опергруппы, Лёша, Алексей Викторович. Лицо серое, под глазами чёрные круги, от куртки несёт холодом и дешёвым табаком.
— Нашли таксиста, — сказал он, падая на стул. — Официальное такси. Заказ был через диспетчера. Машина «Дэу Нексия» серебристая. Водитель установлен, уже везут.
Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Адреналин ударил в виски, прогоняя сонливость.
— Кто заказывал?
— Парень. С его номера был вызов. Номер пробили. Зарегистрирован на Сидорова Константина Павловича, 1985 года рождения. Проживает в Сипайлово.
Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Константин. Имя совпало. Район совпал. Адрес — улица Максима Рыльского. Это совсем рядом с Рыбацкой, где телефон сдох. Пазл сложился. Почти сложился. Оставалось самое сложное — допросить, не спугнуть, расколоть.
Я знал этот тип преступников, если это преступление. Они часто думают, что умнее всех. Что если нет тела, то нет и дела.
— Готовьтесь, — сказал я Лёше. — Будем работать жёстко, но аккуратно. У нас нет трупа. У нас нет прямых улик, кроме того, что они ехали вместе. Если мы его пережмём и не получим признания, прокуратура нас сожрёт, а он выйдет и заляжет на дно.
За окном уже была глубокая ночь. Город спал, укрытый грязным городским снегом. Где-то там, в холодной темноте, была Гузель или то, что от неё осталось. Я гнал от себя мысль о смерти. Пока нет тела, человек жив. Это закон надежды, который противоречит закону статистики. Но я должен был искать живую.
Я подошёл к сейфу, достал чистые бланки протоколов. Пальцы слегка подрагивали, сказывалось перенапряжение и третья кружка крепкого кофе за час.
— Привезут — сразу ко мне, — приказал я. — Никаких бесед в коридоре, я сам начну.
Мы знали, с кем она уехала. Мы знали, куда. Теперь предстояло заглянуть в глаза человеку, который видел её последним.
Таксист сидел передо мной на привинченном к полу стуле и мял в руках шапку. Обычный мужик лет сорока с землистым лицом и красными прожилками в белках глаз. От него пахло дешёвым табаком, бензином и застарелым потом. Запах человека, который живёт в машине, пытаясь заработать копейку.
— Я ничего не сделал, начальник, — завёл он привычную шарманку.
— Заказ был?
— Был.
— Отвезли?
— Отвёз.
Я смотрел на него тяжело, не мигая. Усталость давила невыносимо, песок в глазах резал немилосердно, но я не позволял себе тереть лицо. Это выдаёт слабость. Я должен быть скалой.
— Фамилия, имя, отчество.
— Каримов Ильдар Рамильевич.
— Ильдар Рамильевич, — повторил я, пробуя имя на вкус. — В ночь с 15 на 16 января 2015 года вы приняли заказ от клуба. Время около пяти утра. Машина «Дэу Нексия». Так?
— Так.
— Кто сел в машину?
Он задумался, дёрнул кадыком. Я видел, как в его мозгу крутятся шестерёнки: сказать правду или соврать, чтобы не приплели. Но он понимал, что мы уже всё знаем.
— Парень и девчонка. Парень на переднее сел, ко мне. Девчонка — назад.
— Опишите их.
— Ну... Парень такой, обычный, светлый, коротко стриженный, в куртке тёмной, наглый немного. Сразу музыку попросил переключить, командовать начал.
— А девчонка?
— Красивая, черненькая, волосы длинные, в пальто, кажется, или в шубке, не помню точно. Она тихая была.
— В каком состоянии была девушка? — Это был ключевой вопрос. Если она была без сознания, это похищение.
— Да нормальная была. Выпившая, конечно. Глаза блестели, смеялась сначала, потом притихла. Спать, наверное, хотела.
— Они разговаривали?
— Да так, перекидывались парой фраз. Он ей: «Скоро приедем». Она ему: «Ладно». Ничего такого. Не ругались. Я бы запомнил, если бы ругались или она помощи просила. Она сама с ним поехала.
Я почувствовал, как внутри натягивается струна. Сама поехала. Это осложняло дело юридически, но не меняло сути для меня. Жертва часто идёт с палачом добровольно. Это не оправдание для палача.
— Куда вы их привезли? Точный адрес.
— Сипайлово, улица Максима Рыльского. Дом не помню номер, но там во дворах у подъезда высадил. Девятиэтажка панельная.
— Они вышли вместе?
— Вместе. Он расплатился, дверь ей открыл. Они в подъезд зашли. Оба?
— Оба. Я развернулся и уехал.
Я откинулся на спинку стула, хрустнул плечом. Значит, зашли в подъезд. Это точка невозврата. Гузель Газизова вошла в дом на улице Максима Рыльского и больше оттуда не вышла. По крайней мере, живой и видимой для мира.
— Свободны пока, — бросил я таксисту. — Но из города не уезжать, телефон держать включённым.
Когда он вышел, я подошёл к карте района, висевшей на стене. Сипайлово. Район-лабиринт. Однотипные серые панели, построенные на намывном песке. Улица Максима Рыльского идёт параллельно набережной реки Уфы. Улица Рыбацкая, где телефон подал последний сигнал, находится совсем рядом, в частном секторе, который примыкает к многоэтажкам. Всё сходилось. География преступления замыкалась в радиусе пятисот метров.
В кабинет вошёл Алексей Викторович, старший опер. Он держал в руках флешку.
— Видео с камер клуба, — коротко сказал он. — Из перекрёстка на Менделеева. Качество дрянь, но номера читаются.
Мы сели за монитор. Я надел очки. Зрение к сорока пяти годам начало сдавать, но я старался не показывать это при посторонних. Здесь были свои.
Экран мигнул и выдал чёрно-белую картинку. Вход в ночной клуб. Толпа. Люди вываливаются на мороз, пар идёт изо ртов. Кто-то курит, кто-то ловит такси. Тайм-код: 05 часов 12 минут.
В кадре появляется пара. Я сразу узнал её по фото. Гузель Газизова. Она идёт чуть неуверенно. Возможно, сказывается алкоголь или усталость, но держится на ногах сама. Рядом он. Константин Павлович Сидоров.
Я впился взглядом в его фигуру. Он выше её, плечи широкие, движения резкие, хозяйские. Вот он берёт её под локоть. Это не жест заботы, когда поддерживают, чтобы дама не поскользнулась. Это захват. Он фиксирует её, направляет: «Сюда иди».
— Стоп! — скомандовал я.
Алексей нажал пробел. Я рассматривал застывший кадр. Лицо Сидорова было размыто пикселями, но поза говорила громче черт лица. Наклон головы к ней — доминирующий. Корпус развёрнут так, чтобы отсекать ей путь назад к дверям клуба. Он уже тогда на крыльце считал её своей собственностью.
— Перемотай на посадку в такси.
Машина подъезжает. Он открывает заднюю дверь, буквально подталкивает Гузель внутрь. Потом садится сам вперёд.
Это странно. Обычно пары садятся вместе, сзади, чтобы обниматься или болтать. Он сел вперёд. Почему? Чтобы контролировать водителя? Или чтобы не давать ей возможности передумать и выскочить с другой стороны, заблокировав собой выход? Или просто ему плевать на тактильный контакт и важен только факт доставки тела в точку назначения?
— Пробивай Сидорова по полной, — сказал я, снимая очки и протирая переносицу. — Судимости, приводы, административка. Где работает, с кем живёт. Характеристика от участкового. Мне нужно знать, чем этот зверь дышит.
— Уже в работе, — кивнул Алексей. — По предварительным данным, чист, не судим. Работал менеджером по продажам, сейчас вроде безработный или шабашит, квартиру снимает.
«Чист» — самое страшное слово. Маньяки и убийцы часто бывают кристально чистыми перед законом «до первого трупа» или «до первого найденного трупа».
Через час мы уже ехали в Сипайлово. Оперативная машина, неприметная «Лада», тряслась на ледяных колдобинах уфимских дорог. Печка гудела, но толку от неё было мало, холод пробирал до костей. Я чувствовал, как стынут пальцы ног в зимних ботинках. Надо было надеть шерстяные носки, но я забыл в суматохе сборов.
Мы остановились во дворе на улице Максима Рыльского. Типичный колодец из панельных домов. Окна светятся жёлтым и голубым. Люди смотрят телевизоры, ужинают, живут свои маленькие жизни. Где-то здесь, в одной из этих бетонных ячеек, случилось то, что мы ищем.
Квартира 42. Тихо сказал опер с заднего сиденья. Четвёртый этаж. Окна выходят во двор. Сейчас света нет.
Я смотрел на тёмные окна. Интуиция, чуйка, молчала. Точнее, она глухо ворчала, что мы опоздали. Прошло двое суток. Если он её убил, то тело уже не в квартире. Держать труп в многоквартирном доме двое суток — это безумие. Запах, соседи, риск. Он должен был избавиться от неё.
— Варианты? — спросил я вслух, не оборачиваясь.
— Можем зайти под легендой опроса соседей по другому делу, — предложил Алексей. — Постучать к нему, посмотреть на реакцию.
— Нет, — отрезал я. — Если он дома, он насторожится. Если её там нет, он просто пошлёт нас. Ордера на обыск у нас нет, оснований для взлома двери тоже. Только показания таксиста, что он привёз её сюда. Этого мало для судьи, но достаточно для нас, чтобы взять его за жабры на выходе.
Мы решили ждать. Наружное наблюдение. Самая нудная часть работы. Сидеть в остывающей машине, пялиться в подъездную дверь, дышать спёртым воздухом и ждать, пока объект соизволит явиться.
Прошёл час. Второй. Мочевой пузырь начал напоминать о себе, но выходить было нельзя. Я грыз сухарь, который нашёл в бардачке, просто чтобы занять челюсти. В голове прокручивал варианты. Если он её убил, где тело? Люк? Мусорные контейнеры? Река? Река Уфы рядом, но там лёд толстый, нужны инструменты, чтобы прорубить прорубь. В одиночку, ночью, пьяным — сложно. Мусорные баки вывозят каждое утро. Если бы он выбросил туда, тело уже нашли бы на полигоне или бомжи.
Остаются подвалы, чердаки или люки. В Сипайлово сотни люков, ливневая канализация, теплотрассы. Это город под городом. Если он местный, он знает, где открыто.
Около восьми вечера к подъезду подошёл парень. Высокий, в той самой куртке, что была на видео. Шёл уверенно, руки в карманах, взгляд сканирует пространство перед собой. Не оглядывается, не сутулится от страха.
— Это он, — шепнул Алексей. — Сидоров.
Я почувствовал, как адреналин ударил в кровь, согревая конечности. Вот он, человек, который знает, где Гузель.
— Берём? — спросил опер.
— Берём, — сказал я. — Но мягко. Не валить лицом в снег. Подходим, представляемся, приглашаем проехать. Пусть думает, что мы просто опрашиваем всех знакомых. Не спугните его раньше времени. Мне нужно, чтобы он начал говорить.
Мы вышли из машины. Морозный воздух обжёг лёгкие. Снег скрипел под подошвами так громко, что казалось, этот звук слышен за километр. Сидоров уже взялся за ручку подъездной двери. Услышав шаги, он обернулся. В его глазах я не увидел страха. Там было удивление и... холодное расчётливое спокойствие. Типичный взгляд хищника, которого потревожили, но который уверен в своей силе.
— Константин Павлович? — спросил я, подходя ближе и доставая удостоверение.
— Допустим, — ответил он. Голос низкий, спокойный.
— Уголовный розыск. Нам нужно поговорить касательно Гузель Газизовой.
На долю секунды его зрачки сузились. Это микрореакция, которую невозможно проконтролировать. Он знал это имя, и оно вызывало у него напряжение. Но уже через мгновение он нацепил маску вежливого недоумения.
— А, та девушка из клуба? Да, я слышал, её ищут. А я тут при чём?
— Вы были последним, кто её видел, — сказал я, подходя вплотную. Я специально нарушил его личное пространство, давя массой и авторитетом. — Таксист подтвердил, что привёз вас сюда вместе. Проедем, Константин Павлович, у нас есть вопросы.
Он усмехнулся.
— Ну, раз есть вопросы, поехали. Мне скрывать нечего. Она была у меня, потом ушла.
Эта фраза «потом ушла» прозвучала так легко, так заученно, что мне захотелось ударить его прямо там, у подъезда. Но я сдержался. Я профессионал. Эмоции для дилетантов.