Мы посадили его в машину. Он сел сзади между двумя оперативниками. Я сел вперёд. Всю дорогу до отдела я смотрел на него в зеркало заднего вида. Он смотрел в окно на мелькающие огни вечерней Уфы. Он не выглядел как человек, которого мучает совесть. Он выглядел как человек, который просчитывает ходы в шахматной партии.
— Выпивали в тот вечер? — спросил я, не оборачиваясь.
— Было дело, — ответил он лениво. — Познакомились, потанцевали. Она сама захотела поехать.
— Сама?
— Конечно. Взрослая девочка.
«Взрослая девочка». От этих слов меня передёрнуло. Я вспомнил глаза родителей Гузель, Рафиса Ахметовича и Зилю Ирековну. Для них она была ребёнком. Для него — взрослой девочкой, эпизодом, телом.
Мы подъехали к отделу. Железные ворота лязгнули, пропуская нас внутрь. Начиналась самая сложная часть. Допрос без улик. Битва характеров.
Я понимал, что если я не расколю его в ближайшие часы, мне придётся его отпустить. Держать человека без предъявления обвинения можно только сорок восемь часов. И то нужны основания. А у нас только слова таксиста о совместной поездке.
Я вышел из машины, разминая затекшую спину. Ветер швырнул мне в лицо горсть колючего снега.
Допросная комната. Это не подвал с мигающей лампочкой, как любят показывать в дешёвых сериалах. Это обычный кабинет. Стол, прикрученный к полу. Стул для посетителя, сейф, решётка на окне. Стены выкрашены в тоскливый бежевый цвет, на котором любое пятно выглядит как улика. Воздух здесь всегда спёртый, тяжёлый, пропитанный страхом, ложью и дешёвым дезодорантом.
Константин Павлович Сидоров сидел передо мной, закинув ногу на ногу. Он чувствовал себя хозяином положения. Это читалось в расслабленных плечах, в лёгкой полуулыбке, которая пряталась в уголках губ. Я ненавидел эту улыбку. Так улыбаются люди, которые уверены в своей безнаказанности.
Я сидел напротив. Моя спина ныла тупой тянущей болью. Сказывались вторые сутки без нормального сна. Во рту стоял кислый привкус дешёвого кофе. Язык казался шершавым, как наждачка. Я положил руки на стол, сцепив пальцы в замок. Костяшки побелели. Мне хотелось взять его за грудки и встряхнуть, выбить из него эту спесь. Но я был скован законом. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации был моей Библией и моей клеткой.
— Итак, Константин Павлович, — начал я тихо. Тихий голос часто пугает больше крика. — Давайте ещё раз, поминутно.
— Я же сказал, — вздохнул он, картинно закатывая глаза, — мы приехали, поднялись ко мне, выпили ещё немного, пообщались.
— О чём общались?
— О жизни, о музыке, ничего серьёзного. Потом... Ну, вы понимаете, дело молодое.
— Близость была? — спросил я прямо.
— Была. По обоюдному согласию. Она не возражала. Даже наоборот.
Я скрипнул зубами. «По обоюдному». Классическая защита. Если мы найдём тело и там будет биология, он скажет: всё было добровольно.
— Во сколько она ушла?
— Утром, часов в семь, может, в начале восьмого. Было ещё темно. Я спать хотел, она собралась, сказала, что ей пора домой, родители будут волноваться.
— Вы вызвали ей такси?
— Нет, она сказала, что сама поймает или вызовет, телефон у неё был в руках.
— Вы проводили её?
— До двери квартиры, закрыл за ней и лёг спать. Всё.
Я смотрел в его глаза. Они были пустые, стеклянные. Он не отводил взгляд. Лжецы часто думают, что если смотреть в упор, им поверят. Но зрачок не обманешь. Он не реагировал. Он заучил эту легенду, отрепетировал её перед зеркалом.
— Константин Павлович, — я подался вперёд, — на улице минус двадцать. Девушка, домашняя, не знающая района, выходит от вас в семь утра и пропадает. Её телефон выключается в зоне действия вышки, которая покрывает ваш дом. Как вы это объясните?
— Откуда я знаю? — Он пожал плечами. — Может, села батарейка? Может, встретила кого-то ещё?
— Район у нас такой, неспокойный. Маньяки, наверное. Вы же полиция, вы и ищите.
«Маньяки». Он переводил стрелки. Это была наглость высшей пробы.
В кабинет заглянул Алексей Викторович. Он сделал мне знак глазами. Я вышел в коридор. Здесь было прохладнее. Я прислонился спиной к стене, чувствуя холод краски через рубашку.
— Что? — спросил я.
— Осмотрели квартиру, — глухо сказал Алексей. — Пусто. Чисто, как в операционной. Постель перестелена, полы вымыты. Никаких следов борьбы. Ни крови, ни вещей Гузель. Сумки нет, телефона нет, сапог нет.
— Соседи?
— Соседка снизу, бабушка, говорит, слышала шум ночью. Вроде как что-то падало, но криков не слышала. Стены там картонные, но если задушить быстро...
Он замолчал, не договаривая страшную правду.
Я потер лицо ладонями. Кожа была сухой и горячей.
— Он зачистился, — сказал я. — У него было двое суток. Он всё вымыл, выкинул вещи, тело вынес. Мы оказались в тупике, юридическом капкане.
— У нас есть показания таксиста, что они приехали вместе. У нас есть его признание, что она была у него. Но у нас нет тела. У нас нет орудия преступления. У нас нет свидетелей убийства. Согласно статье 91 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, мы можем задержать его на сорок восемь часов по подозрению. Но что дальше? Если мы выйдем в суд с ходатайством об аресте, судья спросит: «А где доказательство смерти? Может, она ушла и гуляет где-то? Может, уехала в другой город?» Без трупа нет состава преступления по 105-й статье. Суд не даст арест. Прокуратура не поддержит.
— Давить на него бесполезно, — сказал я, возвращаясь к двери. — Он не колется. У него позиция железобетонная: «ушла живая». Нам нужны факты.
Я вернулся в кабинет. Сидоров скучал. Он рассматривал свои ногти, чистые, аккуратно постриженные. Этими руками, возможно, он душил девчонку двое суток назад.
— Константин Павлович, — я сел и открыл протокол, — вы утверждаете, что она ушла. В чём она была одета?
— Пальто чёрное, сапоги высокие, сумка на плече.
— Золото? Украшения?
— Серёжка вроде была. Кольца.
Я записывал каждое слово. Это было важно. Если мы найдём тело, описание должно совпасть. Или если он сдал золото в ломбард.
— Разрешите осмотреть ваши руки, — потребовал я.
Он протянул ладони. Я взял его кисти, ощупывая кожу. Сухие, тёплые. Никаких царапин, никаких ссадин. Гузель не сопротивлялась? Или он подавил её слишком быстро? Или он был в перчатках? На шее царапин тоже не было. Лицо чистое.
— Вы спортсмен? — спросил я.
— Занимаюсь немного. Для себя. Турник, железо.
Физически он был крепче Гузель в разы. Ему не нужно было оружие. Его руки — это оружие.
Часы тикали. Время работало против нас. Мы задержали его, оформили протокол задержания. У нас было двое суток. Сорок восемь часов, чтобы найти хоть что-то.
Я отправил группу оперов перерывать Сипайлово. «Проверьте все мусорки в радиусе километра, все подвалы, чердаки. Опросите каждого собачника, кто гулял в то утро. Трясите ломбарды, ищите её золото. Проверьте его биллинг, кому звонил, где был его телефон в те часы».
Но биллинг Сидорова молчал. В то утро он никому не звонил. Его телефон находился дома. Это могло значить две вещи: либо он спал, как утверждает, либо он был настолько хладнокровен, что не стал делать глупых звонков друзьям с просьбой помочь вынести мусор.
Вместо сна я снова поехал на улицу Максима Рыльского. Я ходил по подъезду, вдыхая запахи жареной картошки и кошачьей мочи. Я смотрел на дверь 42-й квартиры. Что там произошло? Ссора? Изнасилование? Или отказ? Типаж Сидорова я знал: нарцисс. Агрессивный, если его гладят против шерсти. Гузель могла отказать ему. Могла сказать что-то резкое, когда хмель выветрился, и она поняла, с кем оказалась в одной постели. Для такого, как он, отказ — это оскорбление. Вспышка ярости, удар или захват за горло.
Но это всё лирика. Версии. А мне нужно было мясо для дела.
Мы проверили такси, на котором они приехали. Криминалисты сняли отпечатки, нашли волосы. ДНК Гузель подтвердилось. Но это доказывало только то, что она там была. Это не доказывало убийства. Сидоров и не отрицал совместную поездку.
Двое суток пролетели, как один миг кошмара. Мы не спали. Мы перевернули район вверх дном, но Сипайлово хранило свои тайны. Снег надёжно укрыл следы.
На исходе сорока восьми часов я снова сидел перед ним. Он выглядел немного помятым, спать на нарах в изоляторе временного содержания не сахар. Но уверенности не растерял.
— Вы меня отпустите, — сказал он, ухмыляясь. — У вас ничего нет.
Я смотрел на него и чувствовал, как желваки ходят на скулах. У меня сводила челюсть от бессильной ярости. Я знал, что он убийца. Я чувствовал этот запах. Запах зверя, который попробовал кровь. Но я был представителем закона.
— Не радуйтесь, Константин Павлович, — сказал я тяжело, подписывая постановление об освобождении. — Это не конец. Мы вас выпустим, но я буду дышать вам в затылок. Каждый ваш шаг будет под контролем. И когда мы найдём её, а мы найдём, вы сядете надолго.
Он вышел из кабинета, расправил плечи, как будто сбросил груз. Я смотрел ему вслед. В коридоре он встретился взглядом с отцом Гузель, Рафисом Ахметовичем, который дежурил у отдела все эти дни. Отец бросился к нему.
— Где моя дочь? Что ты с ней сделал?
Сидоров даже не остановился. Он прошёл мимо, бросив через плечо:
— Не видел я вашу дочь. Ищите лучше. Сама загуляла.
Операм пришлось держать отца, чтобы он не кинулся на подозреваемого. Это была страшная сцена: мужчина, постаревший за три дня на десять лет, и молодой, наглый подонок, который шагал на свободу.
Я вернулся в кабинет и ударил кулаком по столу. Больно. Костяшки сбились до крови. Но физическая боль хоть немного заглушала ту, что была внутри. Профессиональное поражение. Мы упустили его. Пока упустили. Но я знал одно: он совершил ошибку. Где-то он прокололся. Идеальных преступлений не бывает. Нам просто нужно время. И удача. А пока Гузель оставалась в списках без вести пропавших, а Константин Сидоров вернулся в свою съёмную квартиру, чтобы жить дальше, как ни в чём не бывало.
Когда дверь за Константином Сидоровым закрылась, в кабинете повисла тишина. Не та благословенная тишина, которая наступает после успешно закрытого дела, когда можно выдохнуть и налить сто грамм. Это была тишина поражения. Тяжёлая, липкая, пахнущая нашей беспомощностью.
Я сидел, тупо глядя на пустой стул, где пять минут назад сидел, возможно, убийца. В висках стучала кровь. Я чувствовал, как под кожей на шее напряглись мышцы и знал, что эту зажатость я буду носить с собой ещё долго.
Начались самые изматывающие дни в моей практике — период оперативного затишья и бесконечного ожидания. Январь перевалил за вторую половину. Морозы в Уфе стояли лютые, под тридцать градусов. Город сковало льдом, и этот лёд играл против нас. Если тело спрятано на улице под снегом, найти его сейчас — это чистая случайность. Снег скрывает всё: следы волочения, пятна крови, разрытую землю.
Каждое утро начиналось одинаково. Планёрка. Тяжёлые взгляды начальства. Вопрос один: «Где Газизова?» Ответа нет. Мы продолжали работать, но это была работа по инерции. Мы перепроверяли то, что уже проверили трижды. Опросили всех соседей в подъезде на улице Максима Рыльского. Никто ничего не видел. Слышали шум, да. Но шум в панельном доме — это обыденность. Кто-то двигает мебель, у кого-то упал шкаф, кто-то дерётся. Никто не вызвал полицию. Это наше равнодушие — главный союзник преступника.
Родители Гузель не сдавались. Рафис Ахметович приходил ко мне через день. Он осунулся, почернел лицом. Его рукопожатие стало слабым, сухим, как пергамент. Но в глазах горел фанатичный огонь надежды.
— Вы ищете? — спрашивал он.
— Ищем, Рафис Ахметович, работаем.
— Почему он на свободе?
Этот вопрос он задавал каждый раз.
— Закона нет, чтобы держать его вечно, — терпеливо объяснял я, хотя самому хотелось выть от этой бюрократической правды. «Нет тела — нет дела», — так говорят в народе. И, к сожалению, юридически это близко к истине. Нам нужны доказательства смерти или живая Гузель.
Он кивал и уходил. А я оставался с чувством вины, которое жгло желудок почище дешёвого кофе. Я, волкодав, опытный сыщик, не мог дать отцу ответ.
Общественность тем временем не унималась. Волонтёры прочёсывали лесопосадки, заброшенные гаражи, берег Уфы. Они работали на износ, и я уважал их за это, хотя их хаотичная деятельность иногда мешала. Они находили чьи-то старые вещи, куртки, сумки, звонили нам среди ночи: «Нашли!» Мы срывались, ехали, осматривали. Оказывалось — мусор. Чужой мусор.
В интернете началась истерия. Диванные эксперты строили версии: от похищения инопланетянами до продажи в рабство. Сидорова в сети уже прокляли, нашли его страницу, писали угрозы.
Сам Константин Павлович вёл себя на удивление спокойно. Мы держали его под негласным наблюдением. Он не пытался бежать. Не сменил место жительства. Он ходил в магазин, покупал продукты, пиво. Пару раз встречался с приятелями. Я читал сводки наружного наблюдения и скрипел зубами: «Объект вышел в 13:00, посетил супермаркет «Матрица», купил хлеб, пельмени, сигареты, вернулся домой».
Он жил, он дышал, ел, спал в той самой квартире, где я был уверен, оборвалась жизнь Гузель. Эта его нормальность была самой подозрительной. Человек, у которого случайно умерла девушка — допустим, передоз или несчастный случай, — мечется, он нервничает, он пьёт запойно или бежит в церковь. Сидоров же вёл себя как человек, который выполнил тяжёлую работу и теперь отдыхает. Он зачистил проблему и был уверен, что сделал это качественно.
В феврале мы попытались зайти с другой стороны. Я вызвал его снова. Не на допрос, а на беседу.
— Константин Павлович, — сказал я, когда он вальяжно уселся на стул, — пройдите полиграф. Детектор лжи. Если вам скрывать нечего, докажите это всем. Снимите подозрения, родители успокоятся.
Он посмотрел на меня с той же мерзкой полуулыбкой.
— А зачем? Я не обязан. У меня конституционное право не свидетельствовать против себя. Статья 51, вы же знаете. Я ничего не делал. Зачем мне ваши провода? Вдруг аппарат ошибётся? Нет, начальник, не пойду.
Отказ от полиграфа — не доказательство вины для суда, но для меня это был жирный маркер. Невиновные, как правило, хватаются за полиграф, как за соломинку. Виновные боятся или знают, что их психотипа хватит, чтобы обмануть машину, но не хотят рисковать. Сидоров рисковать не хотел, он был расчётлив.
Мы начали копать его прошлое глубже. Подняли старые связи. Оказалось, характер у парня всегда был скверный, вспыльчивый, любил доминировать. Бывшие девушки отзывались о нём неохотно, словно боялись. Мог толкнуть, мог наорать, если что не по его. Это укладывалось в мою версию. Гузель Газизова — девушка с характером, гордая. Она могла отказать ему в жёсткой форме, задеть его мужское самолюбие, и зверь внутри него среагировал мгновенно.
Время шло. Февраль сменился мартом. Солнце стало пригревать, снег осел, почернел, пропитался городской копотью, воздух стал влажным. Запахло весной, мокрым асфальтом, выхлопными газами и гниющей органикой. Для обычных людей весна — это радость, для нас, оперов-розыскников, весна — это сезон подснежников. Так мы называем трупы, которые оттаивают после зимы. Те, кого убили и бросили в сугроб, кого не успели закопать глубоко.
Я понимал: развязка близка. Сидоров не мог уничтожить тело бесследно в условиях городской квартиры. Кислота? Ванна? Это долго, сложно и требует специфических знаний, которых у менеджера по продажам нет. Расчленить? В квартире не нашли следов крови в таких количествах, которые неизбежны при расчленении. Значит, он вынес тело целиком. Но куда?
Я снова и снова возвращался к карте. Дом на улице Максима Рыльского. Подъезд. Камеры на соседних домах не зафиксировали, чтобы он выносил большой свёрток или баул. Либо он вынес тело в период, когда камеры не писали — технический сбой. Либо... либо он не выносил его далеко. Зона слепого пятна. Пятачок вокруг дома, который не простреливается камерами.
Я собрал оперов. Алексей Викторович выглядел таким же уставшим, как и я.
— Лёша, — сказал я, водя пальцем по карте, — мы ищем не там. Мы ищем в лесу, на реке, на свалках. А он ленивый, и он был один, и, скорее всего, пьяный или с похмелья. Тащить пятьдесят килограммов — вес Гузель был примерно таким — на себе это тяжело. Мёртвый вес тяжелее живого. Он не мог унести её далеко. Мы же смотрели вокруг дома? Мусорки, подвалы.
— Снег был, — отрезал я. — Сугробы по пояс. Сейчас всё тает. Надо идти снова. Прочесать каждый метр в радиусе ста метров от подъезда. Каждый куст, каждый люк, каждую яму.
24 марта 2015 года. Вторник. Я помню этот день по минутам. С утра моросил дождь со снегом, мерзкая погода, от которой ломит суставы. Я сидел в кабинете, заполняя отказные материалы по другим делам. Рутина затягивала.
Звонок телефона разорвал тишину. Звонил Алексей Викторович.
— Нашли, — выдохнул он в трубку. Голос у него был сдавленный.
— Что нашли?
Я вскочил, стул с грохотом отлетел к стене.
— Тело. Точнее, то, что осталось. Люк. Ливневка. Прямо за домом Сидорова. Метров семьдесят, не больше.
У меня перехватило дыхание. Семьдесят метров. Всё это время, два месяца, она была там, рядом, под окнами людей, под ногами прохожих. Мы ходили мимо этого люка десятки раз. Волонтёры ходили, собаки бегали, но люк был завален снегом. Тракторы сгребали снег с дороги, образуя огромные отвалы. Крышку просто не было видно. А теперь снег сошёл.
— Выезжаю! — рявкнул я и схватил куртку.
Пока мы ехали, в голове крутилась одна мысль: только бы это была она. Звучит цинично, страшно, но неизвестность хуже смерти. Для родителей хуже всего не знать, где могила их ребёнка. Если это она, у нас есть корпус деликти, тело преступления. У нас есть с чем идти в суд. У нас есть за что брать Сидорова.
А ещё я думал о логике преступника. Люк. Самое простое и самое надёжное решение для городского убийцы-одиночки: открыл, сбросил, закрыл. Темнота, холод, вода скроют следы. Он не гений преступного мира. Он примитивен. И от этого ещё более страшен.
Когда мы прибыли на место, территория уже была оцеплена полосатой лентой. Вокруг толпились зеваки, жители соседних домов. Стояла машина скорой помощи, полиция, эксперты. Я пролез под ленту. Запах ударил в нос сразу, несмотря на холод. Сладковатый, приторный запах разложения, смешанный с сыростью канализации. Этот запах невозможно спутать ни с чем, он въедается в одежду, в волосы, в память.
Оперуполномоченный Лёша стоял у открытого люка. Он курил, нервно стряхивая пепел в лужу.
— Там? — спросил я.
— Там, — кивнул он. — Глубоко. Воды много. Но видно одежду. Чёрное пальто, сапоги и золото блестит. Цепочка на шее.
Я подошёл к краю, заглянул в чёрную пасть колодца. Внизу в грязной жиже угадывался силуэт. Человеческий силуэт. Это была Гузель Газизова, домашняя девочка, архитектор, любимая дочь. Теперь она была вещественным доказательством номер один.
Я почувствовал, как сжалось сердце, но тут же включился профессиональный фильтр. Жалость потом, сейчас — фиксация.
— Вызывайте МЧС, — скомандовал я. — Надо доставать аккуратно, чтобы ничего не повредить. И звоните Рафису Ахметовичу, пусть едет на опознание одежды. Лицо ему лучше пока не показывать.
Начиналась фаза реализации. Теперь у нас были карты на руках. Теперь Сидоров не отвертится.
Я посмотрел на окна девятиэтажки. Окна 42-й квартиры были темны. Но я знал, что скоро за ним придут — на этот раз с концами.
Я достал телефон. Пальцы замёрзли и плохо слушались. Набрал дежурному: «Готовьте группу задержания. Адрес тот же, улица Максима Рыльского, клиент Сидоров. Основание — статья 91, вновь открывшиеся обстоятельства. Обнаружение трупа. Брать жёстко».
24 марта 2015 года. Этот день врезался в память запахом. Весна в городе пахнет талым снегом и выхлопными газами. Но у открытого люка ливневой канализации пахло иначе. Там стоял тяжёлый, сладковатый дух тления, смешанный с сыростью подземелья. Ветер дул с реки Уфы, пронизывая насквозь, но я не чувствовал холода. Адреналин глушил все физические ощущения, кроме одного — пульсации в висках.
Мы стояли у края бетонного колодца. Расстояние до подъезда дома, где жил Константин Сидоров, — шагов семьдесят. Обычным шагом — меньше минуты. Это было так близко, что становилось жутко. Люди ходили мимо этого места два месяца. Дети играли в снежки на сугробе, под которым лежала Гузель Газизова.
Сотрудники Министерства по чрезвычайным ситуациям разматывали тросы. Они работали молча, профессионально, без лишней суеты. Я наблюдал за их движениями, зажав руки в карманах куртки. Пальцы онемели, но я не вынимал их.
— Готово! — крикнул один из спасателей снизу. Его голос гулко отразился от бетонных стенок. — Поднимаем!
Лебёдка натянула трос. Медленно, сантиметр за сантиметром, из чёрной влажной темноты на свет появлялось то, что мы искали. Сначала показались сапоги, чёрные, высокие. Потом подол пальто. Ткань пропиталась грязной водой, стала тяжёлой, липкой.
Когда тело уложили на носилки и опустили на грязный снег, я шагнул вперёд. Я должен был смотреть. Это моя работа. Я не отворачиваюсь. Состояние тела было плохим. Два месяца в воде, перепады температур, но одежда сохранилась. Чёрное пальто, джинсы. На шее что-то блеснуло. Я присел на корточки, стараясь не дышать носом. Золотая цепочка, толстая, витая. Она ярко сияла на фоне серой грязи, словно вызов смерти. Золото не гниёт.
— Алексей Викторович, — позвал я опера. Голос сел, пришлось откашляться. — Зови понятых, и пусть эксперт начинает осмотр. Только быстро. Пока Рафис Ахметович не подъехал.
Я знал, что отец уже едет. Он звонил мне пять минут назад, кричал в трубку, спрашивал, правда ли это. Я не мог ему врать. Я сказал: «Приезжайте. Кажется, нашли».
Эксперт, пожилой мужчина с вечно красным носом — простуда или профессиональная спиртовая зависимость, — работал споро. Он расстёгнул ворот пальто.
— Видимых повреждений черепа нет, — бубнил он себе под нос, диктуя помощнику. — Кожные покровы изменены, гнилостные изменения, жировоск.
Я смотрел на руки погибшей. На пальцах были кольца, золотые. Одно с небольшим камнем, другое — просто ободок. Это были те самые зацепки, которые позволят провести опознание прямо здесь, не дожидаясь генетики.
Продолжение следует