Подъехала машина отца. Рафис Ахметович выскочил из салона, забыв закрыть дверь. Он бежал к нам, спотыкаясь о куски ледяного наста. Лицо его было белым, как мел. Глаза огромные, безумные. Я встал у него на пути, преграждая дорогу к носилкам.
— Рафис Ахметович, стойте!
— Пусти! Это она? Пусти меня!
Он пытался оттолкнуть меня, но силы были не равны. Я держал его крепко, чувствуя, как дрожит его худое тело под курткой.
— Слушайте меня, — сказал я жёстко, глядя ему прямо в глаза. — Вы не будете смотреть на лицо. Вам это не нужно. Запомните её живой. Посмотрите на вещи, на руки. Этого хватит, поверьте мне.
Он обмяк, перестал рваться. Из груди вырвался хриплый стон. Я подвёл его к телу сбоку. Эксперт прикрыл лицо Гузель краем пальто, оставив только руку и часть груди с цепочкой.
— Посмотрите внимательно, — сказал я. — Это её кольца?
Отец упал на колени прямо в грязь. Он не замечал ни луж, ни холода. Он тянул руку к этим кольцам, но не решался коснуться.
— Её, — прошептал он. — Это кольцо я дарил на двадцать лет. А это цепочка бабушкина. Гузель... Гузелечка...
Он завыл. Это был страшный звук, нечеловеческий, звук раненого зверя. Оперативники, здоровые мужики, отводили глаза. У стажёра-криминалиста дёрнулся кадык.
Я стоял и смотрел. Я не имел права на эмоции. Я фиксировал факт.
— Опознание состоялось. Личность установлена. Гузель Газизова найдена.
— Уведите его, — тихо скомандовал я Лёше. — В машину. Дайте воды, успокоительного. И звоните матери, но скажите аккуратно. Не по телефону про смерть. Пусть врачи подъедут к ней домой.
Тело погрузили в машину труповозки. Двери захлопнулись с металлическим лязгом. Теперь у нас был не материал проверки, а уголовное дело по части 1 статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации — убийство. Мы переквалифицировали дело мгновенно. Тело найдено с признаками насильственной смерти. Даже если эксперт напишет «причина смерти не установлена из-за гнилостных изменений» — а такое бывает, — обстоятельства нахождения тела в люке, замаскированном мусором, говорят сами за себя. Люди сами в люк не падают и крышку за собой не закрывают.
Я остался на месте происшествия. Нужно было осмотреть сам люк, местность вокруг.
— Ищите следы волочения, — приказал я экспертам, хотя понимал, что шансов мало. Прошло два месяца. Снег таял и падал снова. Но мы должны были отработать каждый сантиметр.
Я прошёл эти семьдесят метров от люка до подъезда Сидорова. Пятьдесят, шестьдесят, семьдесят шагов. Он нёс её здесь, ночью. Возможно, на плече. Или тащил. Вокруг спал огромный район, сотни окон, и никто ничего не увидел. Это эффект безучастного свидетеля в действии. Всем плевать, каждый думает, что это не его дело. Или просто темнота и шторы скрыли преступление.
Я поднял голову. Окна 42-й квартиры были тёмными. Сидорова там уже не было. Я отправил группу задержания по его следу, как только увидел золотую цепочку. На этот раз он не уйдёт.
Вечером я был в морге. В секционном зале пахло формалином и хлоркой. Холодный кафель, металлические столы, жужжание вентиляции. Это место, где заканчиваются все амбиции и остаются только факты.
Судмедэксперт, сняв перчатки, подошёл ко мне.
— Что скажешь? — спросил я. Я чувствовал дикую усталость в ногах. Хотелось сесть прямо на пол.
— Асфиксия, — коротко ответил он. — Подъязычная кость сломана. Характерно для удушения руками, сдавливания органов шеи. Точно, точно. Плюс наложение на одежде, волокна, грязь. В лёгких воды нет, значит, в люк попала уже мёртвой.
— Изнасилование?
— Сложно сказать. Биологический материал деградировал, но я взял смывы, попробуем выделить ДНК. Если найдём чужой эпителий под ногтями или на одежде, будет подарок.
Я кивнул. Удушение. Это подтверждало мою версию: ссора, вспышка ярости, захват за горло. Это не спланированное убийство с ножом или пистолетом. Это убийство бытовое, спонтанное, грязное.
Я вышел из морга на улицу. Было уже темно. Город жил своей жизнью. Ехали машины, светились витрины. Для мира ничего не изменилось. А для семьи Газизовых мир рухнул окончательно. Надежда умерла сегодня днём у грязного люка.
Я достал телефон и набрал номер начальника.
— Докладываю. Тело опознано. Гузель Газизова. Причина смерти — механическая асфиксия. Убийство.
— Сидоров задержан?
— Задержан, — ответил голос в трубке. — Взяли дома. Сидел, телевизор смотрел. Не ожидал.
— Везите его ко мне. Начинаем второй раунд.
Я чувствовал не радость, а злое удовлетворение. Как будто щёлкнул затвор, досылая патрон в патронник. Теперь у меня были не пустые руки. Теперь за моей спиной стояла Гузель. Её тело, её кольца, её сломанная кость. Это были немые свидетели, которые кричали громче любых слов.
Я поехал в управление. По дороге заехал в круглосуточную аптеку, купил пачку обезболивающего. Голова раскалывалась так, словно в череп вбили гвоздь. Запил таблетку холодной водой из бутылки прямо в машине. В зеркале заднего вида я увидел своё лицо. Глубокие складки у губ, красные глаза. Сорок пять лет. Но выглядел я уже на все шестьдесят. Эта работа высасывает жизнь как вампир. Но кто-то должен её делать. Кто-то должен доставать девочек из люков и отправлять упырей за решётку.
В кабинете я разложил на столе фотографии с осмотра места происшествия: люк, тело, кольца. Через час привезут Сидорова. Теперь разговор будет коротким. Я не буду с ним играть в доброго следователя. Я прижму его фактами так, что у него затрещат рёбра. «Она ушла сама», — говорил он. Ну что ж, Константин Павлович, теперь она вернулась. И она свидетельствует против тебя.
Кабинет тот же, но воздух другой. В прошлый раз здесь пахло его дешёвым одеколоном и самоуверенностью. Сейчас здесь пахло страхом. Страх имеет специфический запах — резкий, кислый, как прокисшее молоко, смешанное с потом.
Константин Сидоров сидел на том же привинченном стуле, но теперь его руки были скованы наручниками за спиной. Поза хозяина жизни исчезла. Плечи опущены, взгляд бегает по полу, избегая встречи с моими глазами.
Я молчал. Долго. Это старый приём — дать тишине раздавить человека. Я перебирал бумаги на столе, шуршал листами, делал глоток остывшего чая. Я видел, как у него дёргается щека. Он ждал крика, угроз, ударов. Но я был спокоен. Моё спокойствие было страшнее.
— Константин Павлович, — наконец произнёс я. Голос звучал сухо, как треск ветки на морозе. — Мы нашли её.
Он вздрогнул. Голова вжалась в плечи, словно он ожидал удара по затылку.
— В пятидесяти метрах от вашего подъезда. Люк ливневой канализации. Глубина три метра. Ваша работа?
Он молчал.
Я достал из папки фотографию. Не лица — лицо показывать сейчас было нельзя, слишком страшно. Я показал фото руки с кольцами.
— Её вещи?
Он кивнул, едва заметно.
— Адвокат к вам едет, — сказал я, откидываясь на спинку кресла. Спина привычно заныла, но я не обратил внимания. — Государственный, бесплатный. Потому что платить вам, я думаю, скоро будет нечем. Но пока его нет, я скажу вам расклад.
Я подался вперёд, нависая над столом.
— У нас есть тело. Экспертиза уже подтвердила: механическая асфиксия, удушение. Подъязычная кость сломана. Это не случайно придушил в порыве страсти. Это убивал. Целенаправленно давил, пока она не перестала дёргаться. Под ногтями Гузель — биоматериал, ДНК. Мы сравним его с вашим. Это дело пары дней. Когда совпадение будет стопроцентным — а оно будет, — вы поедете на пожизненное. Или близко к тому, если будете молчать и запираться.
Это был блеф насчёт пожизненного. По части первой статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации пожизненное не дают, максимум пятнадцать лет. Но он этого не знал или забыл в панике.
— Но есть вариант, — продолжил я, понизив голос до шёпота. — Явка с повинной, чистосердечное признание, сотрудничество со следствием. Это скостит срок. Суд учтёт. Получите не пятнадцать, а десять. Может, двенадцать. Разница есть?
Он поднял глаза. В них больше не было наглости. Там был животный расчёт загнанной крысы.
— Я не хотел, — хрипло выдавил он. — Это случайно вышло.
Я мысленно выдохнул. «Случайно». Это первое слово признания. Плотина прорвалась.
В кабинет вошла адвокат по назначению, молодая женщина, уставшая, с папкой под мышкой. Она кивнула мне, села рядом с Сидоровым, перекинулась с ним парой фраз. Он что-то буркнул ей, кивнул.
— Мой подзащитный готов давать показания, — официально заявила она.
Я включил видеокамеру. Красный огонёк записи замигал, фиксируя конец лжи.
— Рассказывайте, — приказал я. — С момента, как зашли в квартиру.
Сидоров облизнул пересохшие губы.
— Мы пришли. Было около шести утра, оба выпившие, она была весёлая. Мы сели на диван, включили музыку. Я стал, ну, приставать, обнимать. Она сначала не против была, а потом вдруг резко оттолкнула, сказала: «Отстань, я домой хочу».
— И что вы?
— Меня это задело. Я же видел, что она хочет. Я начал настаивать, прижал её. Она начала кричать, царапаться, ударила меня по лицу, обозвала.
— Как обозвала?
— Неудачником. Сказала, что я никто, что она с такими не водится.
Я слушал и понимал. Вот он, мотив. Уязвлённое эго. Агрессивный волкодав внутри меня скалился. Он убил её не из ревности, не из-за денег. Он убил её потому, что она посмела сказать ему «нет» и задеть его самолюбие. Смесь алкоголя, комплекса неполноценности и вседозволенности.
— Я взбесился, — продолжал Сидоров монотонно, глядя в стол. — Схватил её за шею, хотел просто заткнуть, чтобы не орала. Повалил на диван, сжал руки. Она хрипела, дёргалась, потом затихла.
— Сколько вы её душили по времени?
— Не знаю, минуты две, может, три. Я не смотрел на часы.
— Когда поняли, что она мертва?
— Когда отпустил. Она не дышала. Глаза были открыты, но стеклянные. Я испугался. Трясти её начал, по щекам бить, но она уже всё.
В кабинете повисла тяжёлая тишина. Я слышал, как гудит лампа дневного света. Я представил эту сцену: утро, грязный рассвет за окном, и он, сидящий над телом девушки, которую только что убил, потому что она назвала его неудачником.
— Что делали потом?
— Сидел, думал. Паника была. Понял, что если найдут тут, мне конец. Решил спрятать.
— Почему люк?
— Я видел его, когда курить выходил на балкон. Там крышка была сдвинута немного, снегом присыпана. И близко, нести недалеко.
— Как выносили?
— Взял на руки, как невесту.
Он криво ухмыльнулся, и мне захотелось сломать ему нос. Я сжал кулаки под столом так, что ногти впились в ладони.
— Во сколько?
— Было ещё темно, около семи утра или половины восьмого. Людей на улице не было. Я вынес, дошёл до люка, сдвинул крышку ногой, сбросил её туда. Потом снегом закидал, мусором каким-то, чтобы не видно было.
— Вещи?
— Сумку и телефон выкинул в мусорный бак в соседнем дворе. Сапоги на ней были. Пальто тоже.
Он говорил об этом как о выносе старого дивана. Ни капли раскаяния в голосе. Только страх за свою шкуру и попытка оправдаться.
— Я просто хотел заткнуть...
— Протокол подписать готовы? — спросил я.
— Готов.
На следующий день мы поехали на проверку показаний на месте. Это обязательная процедура. Подозреваемый должен показать всё своими руками на манекене. Это закрепляет доказательства так, что потом в суде уже не откажешься.
Снова улица Максима Рыльского, снова толпа. Слухи разлетаются мгновенно, соседи вышли смотреть на убийцу. Оцепление с трудом сдерживало людей. Кто-то кричал: «Зверь! Отдайте его нам!» Сидорова вели в бронежилете и каске — стандартная мера безопасности, чтобы самосуд не свершился до суда.
Мы поднялись в квартиру.
— Показывайте, — сказал я, включая камеру. В комнате лежал манекен.
Сидоров подошёл к нему. Движения его были скованными, но точными.
— Вот так повалил, вот так сел сверху, руки положил вот сюда.
Он положил свои широкие ладони на пластиковую шею манекена. Большие пальцы уперлись в гортань.
— И давил.
— С какой силой? — спросил эксперт.
— Сильно. Я был зол.
Я смотрел на это и чувствовал тошноту. Не физическую, а моральную. Передо мной был не человек, а биоробот, у которого сбились настройки. Он показывал убийство так же буднично, как показывал бы, как чистить картошку.
Потом мы вышли на улицу. Он показал путь до люка.
— Вот здесь шёл. Здесь остановился, огляделся. Никого не было. Подошёл к люку.
Он подошёл к тому самому колодцу, из которого вчера достали Гузель.
— Сюда сбросил. Головой вниз.
Понятые, двое мужчин из соседнего дома, стояли бледные. Один отвернулся и сплюнул. Я их понимал. Присутствовать при таком — испытание не для слабых нервов.
Когда мы закончили и Сидорова загрузили обратно в автозак, я почувствовал опустошение. Дело было раскрыто. Признание есть, тело есть, экспертизы совпадут. Осталась бумажная работа, следственные эксперименты, закрепление доказательной базы. Но облегчения не было. Был только холодный март, грязный снег и ощущение грязи, которую не смыть никакой водой.
Я подошёл к Рафису Ахметовичу, который стоял за оцеплением. Он не кричал, он просто смотрел на уезжающую машину с решётками.
— Он признался? — спросил отец тихо.
— Да, — ответил я. — Признался. Рассказал всё.
— За что?
— Ни за что, — честно сказал я. Врать тут было бессмысленно. — Пьяная ссора, отказ, глупость и жестокость.
Рафис Ахметович кивнул. Он постарел ещё сильнее за эти сутки.
— Спасибо вам, — сказал он. — Что нашли, что не бросили.
— Это моя работа, — ответил я казённой фразой, потому что другие слова застряли в горле.
Вернулся в отдел. На столе лежала стопка протоколов. Предстояло сшивать дело, готовить обвинительное заключение. Статья 105 часть 1. Убийство. Сидоров сидел в изоляторе. Он спал. Охрана доложила, что после проверки показаний он поужинал и лёг спать. Его совесть не мучила. Его мучил только страх перед тюрьмой. Но и с этим он, похоже, уже смирился, надеясь на мягкий приговор.
Я подошёл к окну. В стекле отражался уставший мужчина сорока пяти лет. Я потер лицо ладонями, чувствуя щетину. Дело шло к суду. Но для Гузель это уже ничего не меняло. А для меня это было очередное подтверждение того, что зло банально. Оно живёт в соседнем подъезде, ездит на такси, ходит в клубы и выглядит как обычный парень в куртке. И только профессиональный взгляд может заметить в нём пустоту там, где должна быть душа.
Лето 2015 года в Уфе выдалось жарким. Асфальт плавился, воздух дрожал над дорогами, а в кабинетах Октябрьского районного суда стояла духота, которую не спасали даже открытые настежь окна. Кондиционеры гудели, захлёбываясь пылью, но прохлады не давали.
Я сидел на жёсткой деревянной скамье в коридоре суда, ожидая вызова. Рубашка прилипла к спине. Галстук, который я надел по регламенту, душил, перекрывая кислород. Но расслаблять узел я не стал. Суд — это театр, где каждый играет свою роль, и моя роль требовала застёгнутой верхней пуговицы и бесстрастного лица.
Дело Гузель Газизовой уместилось в четыре толстых тома. Сотни листов: протоколы допросов, заключения экспертиз, биллинги, схемы, фотографии из морга. Бумага пахла пылью и типографской краской. За этими сухими строчками — жизнь человека и два месяца ада для её семьи.
Судебный процесс длился недолго. Вина Константина Сидорова была доказана полностью. Его признательные показания, проверка на месте, найденное тело, вещи, биллинги — всё сложилось в монолитную конструкцию, которую не мог разбить ни один адвокат.
Защита, впрочем, пыталась. Адвокат Сидорова выбрала тактику частичного признания. Они не отрицали сам факт убийства, но пытались представить это как убийство в состоянии аффекта или превышение пределов самообороны. Мол, девушка сама спровоцировала, оскорбила, напала. Пытались давить на то, что умысла убивать не было, просто «пережал».
Я слушал эти речи в зале суда, глядя на затылок Сидорова за стеклом «аквариума». Он сидел смирно, коротко стриженный, в чистой рубашке. Голову опустил. Играл раскаивающегося грешника. Когда ему дали слово, он бубнил что-то про «простите», «не хотел», «сам не знаю, как вышло». Я сканировал его позу. Плечи расслаблены, руки не дрожат. Он не раскаивался. Он торговался. Он понимал, что сядет, и его задача была получить минимум. Он просчитывал ходы: «Если я поплачу, дадут на год меньше. Если извинюсь перед родителями, ещё минус полгода».
Родители Гузель, Рафис Ахметович и Зиля Ирековна, сидели в первом ряду. Они были чёрными от горя. Отец держал мать за руку так крепко, что у неё побелели пальцы. Они слушали, как убийца их дочери рассказывает, что она была пьяная и агрессивная. Это стандартная грязь защиты — очернить жертву, чтобы обелить палача. Я видел, как у Рафиса ходили желваки, но он молчал. Я предупредил его: никаких эмоций в зале. Любой выкрик будет истолкован против нас. Судья может удалить. Терпите. И он терпел.
Квалификация преступления осталась прежней — часть 1 статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации: убийство, то есть умышленное причинение смерти другому человеку. Почему не часть вторая? Почему не с особой жестокостью или сопряжённое с изнасилованием? Как профессионал, я понимал: доказательной базы не хватило. Тело пролежало в воде два месяца. Биологические следы, подтверждающие насилие сексуального характера, были уничтожены временем и гнилостными изменениями. Экспертиза не смогла дать однозначного ответа, был ли половой акт насильственным. А сомнения трактуются в пользу обвиняемого. Это закон. Мы знали правду, но суд работает не с правдой, а с доказанными фактами. Поэтому — часть первая. От шести до пятнадцати лет.
Август 2015 года. Оглашение приговора. Зал был полон. Журналисты с камерами, друзья погибшей, просто сочувствующие. Воздух был спёртым, тяжёлым.
Судья, пожилая женщина с усталым лицом, читала приговор монотонно, тихо, глотая окончания слов. Мы стояли. У меня ныла поясница, колени затекли от долгого стояния, но я держал спину прямо. Это был финал моей работы.
Суд постановил признать Сидорова Константина Павловича виновным в совершении преступления, предусмотренного частью первой статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации.
Я скосил глаза на Сидорова. Он замер. Сейчас решалась его судьба на ближайшее десятилетие.
— ...и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на двенадцать лет с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима.
Двенадцать лет. Прокурор просил четырнадцать. Дали двенадцать. Это много или мало? За человеческую жизнь — ничтожно мало. Гузель было двадцать три. Через двенадцать лет Сидорову будет сорок один. Он выйдет мужчиной в самом расцвете сил. Он сможет жениться, завести детей, пить пиво по пятницам. А Гузель навсегда останется в 2015 году.
Но по судебной практике того времени двенадцать лет по первой части 105 статьи — это жёсткий приговор, почти потолок. Обычно дают девять-десять. Здесь сыграло роль поведение подсудимого, попытка скрыть следы преступления, вынос тела, люк, уничтожение вещей и общественный резонанс. Судья учла цинизм сокрытия.
Кроме срока суд удовлетворил гражданские иски. Взыскать с Сидорова Константина Павловича в пользу потерпевших компенсацию морального вреда в размере одного миллиона рублей, а также материальный ущерб в сумме ста двадцати тысяч рублей. Сто двадцать тысяч — это расходы на похороны и поминки. Один миллион — цена страданий родителей. «Взыскать» — это одно, «получить» — другое. У Сидорова нет имущества, кроме старой бытовой техники и одежды. В колонии он будет работать на швейном производстве, получать копейки, и из этих копеек будут вычитать проценты в пользу родителей. Они будут получать по двести рублей в месяц на протяжении десятков лет. Это не компенсация, это напоминание.
Приговор был зачитан. Наручники щёлкнули на запястьях Сидорова. Конвой увёл его. Он не обернулся. Не посмотрел на родителей. Он ушёл отбывать свой срок, сохранив свою жизнь.
Мы вышли на крыльцо суда. Жара спала, но асфальт всё ещё дышал зноем. Я закурил. Дым горчил, но первая затяжка принесла облегчение. Физическое ощущение сброшенного груза. Дело закрыто. Папки уйдут в архив.
Ко мне подошли Рафис Ахметович и Зиля Ирековна. Они выглядели опустошёнными. Никакой радости от возмездия не было. Месть не приносит облегчения — это миф. Она оставляет только выжженную пустоту.
— Двенадцать лет, — тихо сказал отец. — Всего двенадцать.
— Это строгий режим, Рафис Ахметович, — ответил я, стараясь говорить твёрдо. — Там не санаторий, он отсидит от звонка до звонка. Условно-досрочное освобождение ему вряд ли светит с такой характеристикой.
— Спасибо вам, — сказала мать. Голос у неё был безжизненный. — Если бы не вы, мы бы до сих пор не знали, где она.
Она была права. Если бы мы не дожали, не нашли люк, он мог бы гулять на свободе. Дело бы висело «глухарём» годами.
— Мы сделали свою работу. Мы вернули тело земле, а преступника — в клетку. Это максимум, что может сделать система правосудия.
Я пожал руку отцу. Ладонь у него была сухая и горячая.
— Живите, — сказал я им. — Просто живите. Ради памяти о ней.
Я сел в свою машину. Старая служебная «Волга» нагрелась на солнце, внутри было как в духовке. Я открыл все окна, но это не помогло. Я ехал по улицам Уфы. Мимо проносились машины, люди спешили по своим делам, смеялись, ругались. Жизнь шла своим чередом. Никто не замечал, что в городе стало на одного убийцу меньше.
Вечером я выпил водки. Грамм двести, не больше, чтобы снять спазм сосудов. Сидел на кухне, слушал, как тикают часы. Профессиональная деформация никуда не делась. Я всё ещё прокручивал в голове детали. Мог ли я найти её раньше? Мог ли расколоть его в первую ночь? Нет. Объективно — нет. Мы сработали чисто, но чувство горечи оставалось. Это дело стало одним из тех, что оставляют шрамы не на теле, а где-то глубже.
Я смотрел на свои руки. Они дрожали. Едва заметно, но дрожали. Возраст, нервы, алкоголь, усталость. Сорок пять лет. Пора на пенсию, думал я тогда. Но знал, что не уйду. Потому что кто-то должен искать тех, кто пропал. Кто-то должен заглядывать в люки и видеть там не мусор, а людей.
Константин Сидоров отправился по этапу. Гузель Газизова осталась на кладбище, а я остался в своём кабинете ждать следующего звонка, следующего заявления, следующей беды. Это не кино. Здесь нет хэппи-энда. Есть только протокол, подпись и дата. Дело закрыто.