Бабушка сказала: загадай желание, пока горит спичка. Я загадала его
Коробок лежал на верхней полке в кухне – коричневый, со стёртой надписью, почти невесомый. Внутри оставалась одна спичка с головкой, чуть сколотой с одного края. Бабушка Зина хранила этот коробок больше полувека – со своей свадьбы.
«Для самого главного желания», – говорила она, когда я маленькая крутила его в руках. Я тогда не понимала, что значит «самое главное». Думала – это про куклу или про велосипед.
Бабушки не стало пять лет назад. Коробок перешёл ко мне. И я ни разу его не открывала – боялась, наверное. А может, просто не было повода.
А потом наступила та новогодняя ночь. Год назад.
Костя ушёл в июне. К тому моменту прошло полгода. Алёнку забрал к себе на праздники – бывшие жёны не входят в праздничную программу.
Я стояла одна посреди съёмной однушки на Парковой, где батарея грела только до середины комнаты, а дальше начинался холод. На кухонном столе – бутылка шампанского, одна тарелка с нарезкой и телевизор, включённый для звука. Куранты должны были пробить через четыре минуты.
И я вспомнила бабушкин ритуал. Она рассказывала его каждый Новый год: написать желание на бумажке, поджечь, пепел бросить в бокал с шампанским и выпить, пока бьют куранты. «И обязательно допить», – добавляла она строго, будто это самое важное.
Я достала коробок с верхней полки. Открыла. Спичка лежала ровно, как положили давным-давно. Оторвала клочок бумаги от рекламной листовки, которую засунули в дверь.
Написала: «Хочу, чтобы всё наладилось».
Но рука дрогнула на последнем слове. Буквы поплыли. Я перевернула бумажку и написала другое.
Глеб.
Просто имя. Без фамилии, без пояснений. Глеб. Мужчина, которого я любила в двадцать лет. Первая любовь – не в том пошлом смысле, в котором это говорят в кино, а в том настоящем, когда всё внутри переворачивается от одного голоса в трубке.
Мы учились в одном институте. Он был на курс старше. Встречались девять месяцев, а потом его позвали на работу в Тулу, и я осталась.
Не было ни скандала, ни драмы – просто кончилось. Расстояние съело то, что мы не успели дорастить. Я была слишком молодая, чтобы бороться. Он – слишком честный, чтобы обещать то, чего не мог дать.
Семнадцать лет. Я ни разу его не искала. Вышла замуж за Костю, родила Алёнку, работала бухгалтером, считала чужие зарплаты и думала, что это и есть жизнь. Нормальная же жизнь.
Но в ту ночь рука сама написала его имя.
Я чиркнула спичкой о коробок. Она вспыхнула сразу – ждала, что ли? Поднесла к бумажке. Огонь подхватил край, и буквы скрутились, почернели, рассыпались. Пепел упал в бокал – серый хлопок на дне. Я долила шампанское.
Куранты начали бить. Я считала удары и пила. Шампанское было тёплым, с горьковатым привкусом, которого раньше не замечала. На восьмом ударе допила. Бокал был пустой. Коробок – тоже.
Потом я вымыла бокал, убрала тарелку, выключила телевизор и легла. Думала – глупость. Новогодняя блажь одинокой разведённой женщины тридцати семи лет. Завтра проснусь и забуду.
***
Через десять дней мне пришло сообщение.
Я сидела на работе, сводила квартальный отчёт, когда на экране телефона всплыло уведомление. Чужая фотография, непонятное имя пользователя. Но имя в сообщении – знакомое.
«Лида? Это Глеб Ларин. Мы учились вместе. Помнишь?»
Я уронила телефон. Он упал на клавиатуру, и в графу «дебет» влетела строчка из случайных цифр. Я смотрела на экран и не могла понять, настоящее это или я придумала.
Помнишь. Он написал «помнишь», будто это нужно спрашивать.
Три минуты я сидела, не двигаясь. Пальцы покраснели – я тут же начала теребить кожу вокруг ногтей, как делаю всегда, когда нервничаю. Бухгалтеры не верят в совпадения. Мы верим в дебет и кредит, в сходящиеся цифры, в контрольные суммы. Пепел в бокале – это не строка в балансе.
Но он написал.
Через десять дней после того, как я сожгла его имя.
Я ответила только вечером. Набирала и стирала раз пятнадцать. В итоге написала: «Помню. Привет, Глеб».
Он ответил через минуту. Сказал, что организует встречу выпускников – хочет собрать тех, с кем учились. Обзванивает и пишет всем, кого находит. Мой номер дала Наташа Круглова – они списались первыми.
Рациональная часть моей головы кивнула: вот, пожалуйста. Встреча выпускников. На самом деле ничего сверхъестественного. Никакого пепла, никакой магии. Просто человек ищет бывших однокурсников.
Но другая часть – та, которая в ту новогоднюю ночь написала его имя вместо размытого «чтобы всё наладилось» – эта часть молчала и улыбалась.
Мы переписывались три дня. Сначала коротко – как дела, где живёшь, чем занимаешься. Он жил в Туле, работал инженером-проектировщиком, что-то связанное с вентиляционными системами. «Звучит скучно, – написал он, – но кто-то же должен делать так, чтобы людям было чем дышать».
Я рассмеялась. В пустой квартире. Вечером. Звук был чужой – не мой, а кого-то другого. Потом поняла: нет, всё-таки мой.
На четвёртый день он спросил: «Ты замужем?»
Я написала: «Развелась. Полгода как. А ты?»
«Два года уже. Сын со мной, ему двенадцать».
Потом была пауза. Длинная, минут на пятнадцать. И он написал: «Слушай, я через пару недель буду в вашем городе. Может, встретимся? Вживую?»
Я сидела на диване, закутавшись в плед, и чувствовала, как плечи сами поднимаются вверх – привычка, от которой не могу избавиться. Будто жду удара. Всегда жду.
«Давай», – написала я. И положила телефон экраном вниз.
***
Мы встретились в кафе на Чехова. Маленькое, с тяжёлыми деревянными столами и меню, написанным мелом на чёрной доске. Я пришла на десять минут раньше, села у окна и заказала чай, чтобы чем-то занять руки.
Он вошёл – и я его тут же узнала. Не сразу, не с первого взгляда. Сначала увидела фигуру в тёмной куртке, потом – лицо. Оно стало другим: тяжелее, суше. Но глаза были те же. И то, как он огляделся по залу, – медленно, не торопясь. Инженерная привычка: сначала понять, куда попал.
– Лида?
– Привет.
Он сел напротив. Расстегнул куртку, снял, повесил на спинку стула. И потянул ворот свитера двумя пальцами. Я отставила чашку, потому что руки стали мокрые.
Привычка, которую я помнила. Он всегда так делал, когда волновался. И тогда, в институте, тянул ворот точно так же – перед экзаменом, перед серьёзным разговором, перед поцелуем.
– Ты не изменилась, – сказал он.
– Изменилась, – ответила я. – Всё изменилось.
Он помолчал. Кивнул.
– Я тоже.
Мы просидели в этом кафе два с половиной часа. Говорили сначала ни о чём – о работе, о городе, о ценах на молоко, о том, что зима в этом году мягкая.
Потом – о детях. Его сын Арсений ходил в шестой класс и хотел стать программистом. Моя Алёнка – во втором, и хотела стать ветеринаром. Он рассмеялся: «Ветеринар – это серьёзно. Это ответственность за тех, кто не может сказать, где болит».
И я подумала – это его фраза. Настоящая. Не вычитанная, не из интернета. Так говорил именно Глеб. Тот, которого я знала.
Потом он спросил про Костю. Я коротко: разошлись, не сошлись характерами, Алёнка живёт со мной, он помогает, видятся по выходным. Стандартная формула. Глеб не стал расспрашивать.
Рассказал про свою бывшую жену – мало и ровно. Разъехались, когда поняли, что живут параллельно. «Два человека в одной квартире, у которых нет общих предложений», – сказал он. И снова потянул ворот.
Когда мы вышли из кафе, было уже темно. Он проводил меня до остановки. Стояли рядом, молча, дышали холодным воздухом.
– Я рад, что написал тебе, – сказал он.
– Я тоже рада.
И ничего больше. Он не взял меня за руку. Не попытался. Просто стоял рядом, и от этого было так спокойно, что я очень испугалась.
Я села в автобус и всю дорогу думала: это совпадение. Встреча выпускников. Он искал всех. Нашёл меня. Написал. Всё логично.
Но коробок на полке был пустой. И я точно знала, чьё имя сгорело в новогоднюю ночь.
***
Мы виделись ещё три раза за следующие недели. Он же приезжал – говорил, что по делам, что проект в нашем городе, что заказчик хочет встретиться лично. Может быть. А может быть, нет. Я не спрашивала.
Второй раз мы гуляли по набережной. Было холодно, и я засунула руки в карманы. Он шёл рядом и говорил про Арсения – тот разобрал роутер, потому что хотел понять, как работает интернет. Я слушала и думала: он хороший отец. Это видно по тому, как он произносит имя мальчика – мягко, с коротким выдохом в конце, будто улыбается одним голосом.
Третий раз он пришёл с коробкой зефира. «Ты любила зефир, – сказал он. – В институте. Помнишь? Ты покупала в буфете и съедала обе штуки ещё до пары».
Я помнила. И то, что он помнил, – это было почти невыносимо. Ну кто вообще помнит зефир из институтского буфета через столько лет?
В тот вечер мы сидели в сквере на скамейке, и он сказал:
– Знаешь, встреча выпускников – это правда. Я действительно всем пишу. Но тебя я искал отдельно.
Я посмотрела на него. Он сидел, чуть наклонившись, локти на коленях. И не тянул ворот – значит, не волновался. Или волновался, но по-другому. По-взрослому.
– Почему? – спросила я.
– Потому что я жалел, – сказал он. – Что уехал тогда и не попробовал по-другому. Что не спросил: поедешь со мной? Что решил за нас обоих, что ничего не получится.
Я молчала. Пальцы начали саднить – я теребила кутикулу, как обычно.
– Я тебя искал, – повторил он. – Не для встречи выпускников.
И вот тут внутри что-то отпустило. Не больно, а наоборот – как будто я долго сжимала кулак и наконец разжала.
Я чуть не рассказала. Про новогоднюю ночь, про бабушкину спичку, про пепел в шампанском, про имя на клочке бумаги. Уже открыла рот – но закрыла.
Потому что если рассказать – что он подумает? Что я сумасшедшая. Что я вызвала его какой-то магией. Что я – из тех женщин, которые верят в гороскопы и тут же раскладывают карты на полу.
Или ещё хуже – подумает, что это мило. И будет относиться ко мне, как к чудачке, которую нужно оберегать от реальности.
Я промолчала. Просто сказала:
– Я тоже думала о тебе.
Это было честно. Просто не до конца.
Он повернулся и посмотрел на меня. И мне на секунду показалось, что ему двадцать один год, и мы стоим на крыльце института, и он собирается сказать, что уезжает.
Но ему было тридцать восемь. И мне – тридцать семь. И мы сидели на скамейке зимой, двое разведённых людей с детьми.
– Можно я приеду на следующей неделе? – спросил он.
– Можно.
***
Он приезжал. Сначала раз в неделю, потом чаще.
Потом Алёнка вернулась от Кости после очередных выходных. Я встретила её у подъезда, она бросилась ко мне, и я присела, обняла, вдохнула запах её шампуня.
– Мам, а к тебе кто-то приходит? – спросила она. Я вздрогнула.
– Почему ты спрашиваешь?
– Потому что ты улыбаешься, – сказала она. – Ты давно не улыбалась.
Дети видят всё. Бухгалтеры – только цифры.
Когда Глеб приехал в следующий раз, мы гуляли втроём – он, я и Алёнка. Она спросила: «А вы друзья?» Глеб посмотрел на меня.
– Мы старые знакомые, – сказала я.
– Очень старые, – добавил он, и Алёнка рассмеялась.
Зима перешла в весну, и однажды мы гуляли уже без курток – Алёнка бежала впереди, а мы шли рядом, и я поймала себя на мысли, что привыкла к его шагу. Как будто ходила так всегда.
Иногда он звонил вечером – просто поговорить. Ну кому же ещё расскажешь про хозяйку, которая подняла аренду? Я рассказывала про Алёнку, про работу, про то, что батарея стала греть ещё хуже. Он – про Арсения, про проект, который сдавал с опозданием, про кота, которого сын притащил с улицы.
Летом он приехал на две недели. Мы ходили в парк, ели мороженое на скамейке, и Алёнка сказала: «Глеб, а ты умеешь кататься на велосипеде без рук?» Он попробовал. Упал. Алёнка хохотала так, что прохожие оборачивались. И я стояла рядом и думала: вот оно. Вот то, что я сожгла в бокале.
Осенью он стал приезжать на выходные. У Арсения начались проблемы в школе, и Глеб разрывался между двумя городами. Я видела, как он устаёт. Но каждую пятницу вечером приходило сообщение: «Еду».
И всё это время – каждый день – я думала о коробке. Он стоял на той же полке, пустой, со стёртой надписью. Я видела его каждое утро, когда тянулась за кружкой. И всякий раз думала: это совпадение. Просто совпадение.
Но бухгалтерская часть моей головы не унималась. Она считала. Вероятность того, что человек напишет именно через десять дней после того, как ты сожгла его имя, – какая она? Одна тысячная? Одна миллионная? Или – одна. Просто одна.
Я боялась двух вещей. Что это знак – и тогда я строю отношения на суеверии. Что это не знак – и тогда всё нормально, но внутри что-то гаснет. Потому что нормально – это не то, на что я загадывала.
И третье, самое страшное: я не та женщина, которую он помнил. В его памяти – двадцатилетняя Лида, с зефиром в руке и смехом, который было слышно на весь коридор. А рядом окажется тридцативосьмилетняя, с пальцами в заусенцах и привычкой поднимать плечи, будто перед ударом.
Но он приезжал. И приезжал. И приезжал.
Под Новый год Глеб приехал с Арсением. Алёнка осталась со мной – сама попросила. Мы встречали вчетвером – в той же однушке, с той же батареей, которая грела только до середины комнаты. Но теперь холод не чувствовался.
Арсений и Алёнка сидели на полу и спорили, кому достанется последний мандарин. Глеб стоял рядом со мной у окна. Куранты били из телевизора.
– Загадай желание, – сказал он.
Я посмотрела на него. И промолчала. Потому что загадывать было нечего. Всё уже случилось.
Первого января, уже ближе к ночи, Алёнка позвонила мне, лёжа на диване, – я мыла посуду в двух шагах от неё. Дурачество, но ей нравилось звонить по телефону, как взрослая.
– Мам?
– Да.
– Он хороший?
Я помолчала.
– Да, – сказала я. – Он хороший.
– Тогда пусть приходит ещё, – сказала она и повесила трубку.
Я положила телефон и села на кухне. Посмотрела на полку. Коробок стоял там – маленький, коричневый, пустой.
Бабушка берегла его больше полувека. Одну спичку – для самого главного. Она сама загадала когда-то? Может быть. Она никогда не рассказывала.
Но с дедом они прожили долгую жизнь, и когда он ушёл, бабушка говорила: «Мне повезло. Из всех людей на земле – мне попался правильный».
Я встала, взяла коробок с полки. Открыла. Пусто. Тёмное дно, запах серы давно выветрился. Просто коробок. Просто картон.
Но бумажка сгорела. И пепел я выпила. И через десять дней он написал. Год прошёл. Целый год – и он рядом. Это можно объяснить. Это нужно объяснить. Я же бухгалтер, мне положено всё сводить к нулю.
Только вот – не сводится. И, может быть, не должно.
Я не рассказала Глебу. И, наверное, не расскажу. Это останется моим – между мной и бабушкой, между коробком и пеплом. А он пришёл сам. По своим причинам. На самом деле всё просто: искал однокурсников, нашёл меня. Жалел, что уехал.
А что я написала его имя за десять дней до этого – ну, бывают же совпадения. Наверное.
Я закрыла коробок. И поставила обратно на полку. Пустой. Лёгкий. Ненужный.
Бабушка была права. Одна спичка – на одно желание. Самое главное.
Я загадала его.
Спасибо, что дочитали до конца! Поставьте лайк и подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️
Рекомендуем к прочтению: