Он уходил за молодостью и энергией. А вернулся через год — похудевший, больной и ненужный молодой жене. Они стояли на моем пороге и ждали, что я, как всегда, всё прощу и налью супа. Но я сделала то, от чего у них обоих отвисла челюсть.
Звонок в дверь раздался в восемь вечера. Я как раз налила себе чаю с мятой и включила сериал. Это был тот самый момент, когда ты уже в пижаме, лицо намазано ночным кремом, и весь мир может катиться к чертям.
Я никого не ждала, дети живут в другом городе, а соседка Глаша за солью заходит только по утрам. Я медленно подошла к двери и посмотрела в глазок. Увиденное заставило меня отшатнуться.
Чашка в моей руке дёрнулась, горячий чай плеснул на запястье, но я даже не почувствовала боли. За дверью стояли двое: мой бывший муж Сергей и та самая «фея», к которой он упархнул год назад.
Кристина, кажется. Или Карина. Я их никогда не запоминала, думала — блажь, перебесится. Но он тогда действительно ушёл, забрав чемодан и мечты о «новой, яркой жизни».
Сейчас они выглядели странно, совсем не как счастливая влюблённая пара. Кристина, обычно такая напомаженная, стояла с размазанной тушью и красным носом.
Сергей висел на ней, как старое пальто на хлипкой вешалке, и в руках у девицы был тот самый чемодан. Стоя по ту сторону двери, я вдруг поняла, что прошлое вернулось, но уже в каком‑то жалком виде. Я на секунду замерла, решая, открыть или сделать вид, что меня нет дома.
— Открывайте! Я знаю, что вы дома!
— Забирайте своё сокровище, я больше не могу!
***
Мне 54 года. Зовут меня Ольга, и живу я в обычной трёшке в спальном районе Екатеринбурга. Всю жизнь я работала, тянула быт, растила двоих сыновей и заодно "нянчила" Серёжу.
Сергей был мужчиной видным: высокий, статный, инженер. Но в быту он был абсолютно беспомощным, как ребёнок, потерявшийся в собственном доме. Он мог открыть холодильник и закричать:
— Оля, а где масло?
Хотя масло лежало прямо перед носом, на средней полке, в жёлтой маслёнке, которую он сам когда‑то выбирал на рынке.
Тридцать лет я была для него навигатором, поваром, медсестрой и поисковиком носков. Я привыкла к бесконечным вопросам и просьбам, считая, что это и есть нормальная семейная жизнь.
— Оленька, у меня голова болит, где цитрамон?
— Оленька, какую рубашку надеть к начальнику?
— Оленька, напомни, у мамы день рождения завтра или послезавтра?
Я верила, что женское счастье — быть незаменимой, пока однажды что‑то в нём не щёлкнуло. Кризис среднего возраста ударил по нему, как мешок с картошкой, и привычный мир начал трещать по швам.
Он вдруг начал носить узкие джинсы, которые предательски пережимали ему живот. Перестал есть мои пироги, ссылаясь на то, что «фигуру бережёт». Записался в спортзал, откуда приходил красный, потный и злой, будто его там не тренировали, а пытали.
А потом появилась она девочка лет двадцати четырёх, администратор в том самом зале. Я узнала об этом классически: увидела СМС на экране его телефона, пока он был в душе. В сообщении было написано: «Котик, ты забыл свои витамины у меня», и мир внутри меня хрустнул.
Я не закатила скандал. Просто за ужином спокойно спросила:
— Котик, а витамины для чего? Для памяти или для потенции?
Он покраснел, поперхнулся котлетой и отложил вилку. После этого он выдал речь, которую, наверное, репетировал заранее. Он говорил, что я хорошая женщина, но с ним ему со мной скучно.
Что я «застряла в прошлом», а ему нужен драйв, энергия и молодость. По его словам, от меня пахло борщом и уютом, а ему хотелось чего‑то другого.
— Пойми, Оль, — говорил он, собирая вещи. — С Кристиной я чувствую себя живым. Она меня вдохновляет. А ты... ты меня заземляешь.
Я молчала, глядя, как он запихивает в чемодан рубашки и любимый свитер. Что тут было сказать человеку, который уже всё для себя решил? Он забрал машину, половину накоплений и свой чемодан, с которым уходил в «новую жизнь».
Первый месяц после его ухода я выла, натурально, в голос, пока соседи не начинали стучать по батарее. Мне казалось, что жизнь кончилась, и в пустой квартире стояла такая тишина, что звенело в ушах.
Никто не спрашивал, где носки, никто не хлопал дверцей холодильника и не требовал ужин «побыстрее, я голодный». Вечера стали длинными, а ночи — бесконечными.
Я ходила по комнатам, как по музею нашей общей жизни, и не знала, куда деть руки. Иногда ловила себя на том, что слушаю, не скрипнула ли входная дверь, хотя понимала, что это глупо.
Но со временем острая боль начала притупляться. В какой‑то момент я поймала себя на мысли, что могу прожить день, не заплакав ни разу. А потом, совсем неожиданно, я начала дышать.
***
Я всё‑таки открыла дверь. Не из жалости к ним и не из надежды на что‑то, а скорее из любопытства. Картина, которую я увидела, была эпичной и немного абсурдной.
Сергей стоял, опустив голову, в той самой модной кожаной куртке, которую купил перед уходом. Теперь она висела на нём, как на вешалке, и он явно похудел и осунулся.
Под глазами залегли тёмные тени, и, кажется, он слегка хромал. Кристина буквально втолкнула его в прихожую вместе с чемоданом, как ненужную посылку, от которой спешат избавиться.
— Всё! Сдаю пост. Принимайте обратно.
Я прислонилась к косяку, сложив руки на груди, и посмотрела на них.
— С чего бы это? — спросила я спокойно. — Гарантийный срок истёк?
— Вы издеваетесь? Вы же не предупреждали!
— О чём? — я приподняла бровь.
— О том, что он... такой!
Она махнула рукой в сторону Сергея, который пытался присесть на пуфик и при этом так кряхтел, словно только что разгрузил вагон угля. Я действительно не сразу поняла, что она имеет в виду.
В моих воспоминаниях он всё ещё оставался тем «молодым, энергичным, вдохновлённым», которым считал себя уходя. Но сейчас передо мной сидел уставший, больной мужчина. Контраст между её ожиданиями и реальностью резал глаз.
— Какой «такой»? — спросила я. — Молодой, энергичный, вдохновлённый?
Кристина фыркнула так громко, что у меня на кухне кошка проснулась и недовольно мяукнула.
— Энергичный? Да он развалина!
Она заломила руки, явно входя во вкус.
— В первый же месяц у него спину прихватило.
— Кристиночка, помажь, Кристиночка, укол сделай, — передразнила она. — Я ему что, сиделка?
Потом, по её словам, у него начало скакать давление, особенно «на погоду». Всю ночь он стонал, ворочался и не давал ей спать. Сергей в это время сидел на пуфике и рассматривал свои ботинки, словно надеялся провалиться сквозь пол.
Я не знала, стыдно ему или просто всё уже безразлично, но его молчание было красноречивее слов.
— А еда? Это же кошмар! — продолжала Кристина, размахивая рукой. — Я ему суши заказала, а у него изжога. Я пасту сварила, а он носом воротит: «У Оли котлетки были мягче». «А Оля супчик варила с фрикадельками». Я эти фрикадельки уже видеть не могу!
Я невольно усмехнулась, вспомнив, как он хвалил мои супы.
— Ну так научилась бы варить. Любовь же вдохновляет.
— Я не нанималась кухаркой!
— Мне 25 лет! Я хочу в кино ходить, в клубы, гулять.
Она почти кричала, перечисляя всё то, чего ей сейчас казалось лишённой.
— А мы сидим дома, потому что «Серёженьке дует», «Серёженьке громко», «у Серёженьки колени крутит».
Она сунула руку в модную сумку и вытащила мятый лист бумаги.
— Вот! Это расписание его таблеток. До еды, после еды, во время еды. Я уже запуталась.
Она передёрнула плечами и добавила:
— А вчера он в ванной поскользнулся. Я его еле подняла. Он тяжёлый! У меня маникюр сломался!
Сергей, наконец, поднял голову. В его глазах была такая тоска, что на секунду, всего на секунду, мне стало его жаль.
— Крис, не надо... — прохрипел он.
— Надо, Серёжа, надо! Я с тобой год потеряла. Думала, ты солидный мужчина, обеспеченный, поживём красиво. А ты... нытик! Старый, капризный нытик.
Она повернулась ко мне, и в её глазах стояли слёзы обиды, а не раскаяния.
— Забирайте его. Вы привыкшая. Вы его таким сделали, вы с ним и нянчитесь. Я не вывожу. Я молодая, я жить хочу.
Она пнула чемодан ногой в мою сторону.
— Всё, я пошла. Ключи от его машины на тумбочке оставила. Мне чужого не надо, лишь бы избавиться.
И она действительно развернулась, чтобы уйти. В прихожей повисла тяжёлая тишина. Только холодильник на кухне гудел — тот самый, который Сергей пытался чинить три года назад, да так ничего и не починил.
Я смотрела на своего бывшего мужа, на человека, с которым прожила тридцать лет. Он выглядел жалким, сморщенным временем и собственными решениями.
— Оль... — тихо сказал он. — Прости. Я дурак был.
Он произнёс эту фразу, как актёр, играющий давно выученную сцену. Он явно ожидал, что сейчас я всплесну руками, заплачу и скажу: «Ну конечно, заходи, бедненький, сейчас я тебе супчика налью, спинку натру, таблеточку дам».
В его голове я всё ещё была той самой Олей — уютной, домашней, всепрощающей. Он даже начал расшнуровывать ботинки привычным движением, будто просто вернулся с работы. В этот момент я поняла, что сценарий, который он себе написал, не сработает.
— Стой, — сказала я.
Мой голос прозвучал тихо, но так твёрдо, что Сергей замер с одним расшнурованным ботинком в руках. Кристина также остановилась в дверях и с удивлением обернулась.
— В чём дело? — спросила она. — Я его вернула.
— А я не принимаю, — ответила я.
Сергей поднял на меня глаза, и в них был почти животный страх.
— Оль, ты чего? Куда мне идти? Я квартиру свою сдаю, там жильцы на год вперёд оплатили...
— Это твои проблемы, Серёжа.
Я шагнула к чемодану, взяла его за ручку и удивилась, какой же он тяжёлый, словно там действительно лежали кирпичи. Выставила чемодан на лестничную площадку, медленно и без суеты.
— Оля! — он попытался встать, но охнул и схватился за поясницу.
— Сидеть! — скомандовала я.
Он плюхнулся обратно на пуфик, послушный, как щенок.
— А теперь слушайте меня оба.
Я посмотрела на Кристину.
— Ты, девочка, когда брала «солидного мужчину», инструкцию не читала? Думала, он заводной апельсин?
Я выдержала паузу и продолжила:
— Нет, милая, он человек. И он стареет. Ты хотела его деньги, его машину, его статус? Тогда бери в нагрузку его радикулит и изжогу. Это комплект.
Потом я перевела взгляд на Сергея.
— А ты... Ты хотел молодости? Драйва? Ну вот она, твоя молодость, стоит в дверях. Наслаждайся.
— Оль, не дури, — попытался он улыбнуться, но вышла жалкая гримаса. — Ну ошибся я. С кем не бывает? Мы же родные люди. Я домой хочу. К тебе.
Внутри меня что‑то щёлкнуло, но это уже был не старый страх, а новое, холодное спокойствие.
— Домой? — переспросила я. — А где был твой дом, когда ты сказал, что от меня пахнет скукой? Где была твоя «родная жена», когда ты выбирал с ней трусы в торговом центре, а меня знакомые видели и глаза прятали?
— Я...
— Молчи.
Я не повышала голос, но каждое слово было как удар.
— Ты сказал, что я тебя заземляю, что мешаю тебе летать. Так лети, Серёжа. Я тебя отпустила. Я год училась жить одна.
Я подошла к нему почти вплотную.
— Знаешь, что я делала этот год? Я пошла на танцы. Не в клуб, а на танго, и у меня перестала болеть спина. Я сделала ремонт в спальне, и теперь там нет твоего телевизора, который бубнил до двух ночи. Я завела собаку, спаниеля. И он, в отличие от тебя, радуется мне просто так, а не потому, что я ему рубашку погладила.
— Оля, прекрати...
— Нет, я договорю.
Я вдруг ясно почувствовала, сколько всего накопилось за эти годы.
— Я привыкла, Серёжа. Мне понравилось. Мне понравилось, что никто не ноет и не требует обслуживания двадцать четыре на семь. Я больше не хочу быть чьей‑то мамкой, нянькой и жилеткой. Я женщина, и у меня, представь себе, тоже есть личная жизнь.
На самом деле мужчины у меня не было, но жизнь для себя у меня действительно появилась. Я научилась ложиться спать когда хочу, есть что хочу, и не отчитываться ни перед кем за потраченные деньги и время.
Сергей побледнел, губы его задрожали.
— Ты... ты кого‑то нашла?
— Это не твоё дело. Вставай.
— Оль, мне некуда идти! Кристина меня выгнала!
— Ну так сними гостиницу. У друзей переночуй. Ты же взрослый, «энергичный» мужчина. Решай свои проблемы сам.
Кристина стояла в шоке, явно не ожидая такого поворота. Она думала, что скинет балласт и убежит, а балласт почему‑то возвращался отправителю.
— Я его не возьму! — взвизгнула она. — Он мне не нужен!
— А мне тем более, — пожала плечами я. — Он твой выбор. Ты его увела? Увела. Победила в конкурентной борьбе? Победила. Приз твой. Владей.
Я взяла Сергея под локоть крепко, по‑мужски, и помогла ему подняться.
— На выход.
— Оля, у меня спина...
— Пройдёт. Движение — жизнь. Ты же сам говорил.
Я вытолкала его на площадку к чемодану. Кристина попятилась, глядя то на меня, то на него.
— Вы не имеете права! Это бесчеловечно! — закричала она.
— Бесчеловечно — это бросать жену после тридцати лет брака ради молодой юбки, а потом возвращаться, как побитая собака, когда прижало, — спокойно ответила я.
Сергей стоял в подъезде, прижимаясь к стене. Я видела, как в его глазах рушится его внутренняя картина мира. Он, наконец, понял: запасного аэродрома больше нет, "мама" Оля больше не примет и не пожалеет.
Теперь он действительно остался один со своими решениями и последствиями. Это осознание показалось ему, наверное, страшнее любой боли в спине.
— Оль... ну хоть таблетки возьми, — жалко пробормотал он, кивая на листок в руке Кристины.
— У Кристины возьмёшь. Она молодая, память хорошая, выучит.
Я посмотрела на них обоих: стареющий, больной ловелас и глупая, злая девчонка. Пара получилась странная, но вполне закономерная. В их союзе было всё: корысть, обман, страх старости, но не было главного: уважения и ответственности.
— Совет да любовь, — сказала я.
И захлопнула дверь. Я заперла её на оба замка и на цепочку поверх, словно ставила жирную точку в длинной и мучительной истории. Прислонилась спиной к холодному металлу, чувствуя, как сердце колотится где‑то в горле.
Руки дрожали, как после тяжёлой работы или сильного мороза. За дверью какое‑то время было тихо, и я прислушивалась к этой тишине. Потом послышался раздражённый голос Кристины:
— Ну и что нам делать? Ты чего стоишь, идиот? Бери чемодан!
— Крис, не ори, голова раскалывается...
— Да пошёл ты со своей головой! Вызывай такси!
Раздался шум лифта, затем шаги отдалились, и голоса стихли. Я медленно сползла по двери на пол и села прямо в коридоре на коврике. Я спросила себя, жалко ли мне его, и честно ответила: да, по‑человечески — жалко. Но хотела ли я его вернуть? Я прислушалась к себе внимательнее.
Там, внутри, где раньше жила обида и боль, теперь было пусто и чисто, как в вымытой комнате после ремонта. Я поняла, что не хочу его возвращения в свою жизнь ни в каком виде.
Я представила, как он снова бы вошёл, как начал бы жаловаться и ныть, как лёг бы на диван, ожидая привычного сервиса. Представила, как я снова становлюсь прислугой, только теперь ещё и с сомнительным чувством, что «победила» молодую соперницу. И сразу стало ясно: такая «победа» — на самом деле поражение.
Я поднялась на ноги, чувствуя лёгкую ватность, но устойчивость. Пошла на кухню, где на столе стояла остывшая чашка чая. Я вылила холодный чай в раковину и насыпала в миску корм своему спаниелю.
Джери спал в спальне и всё это пропустил, но, услышав шуршание, весело подбежал. Я снова включила чайник, и он скоро весело зашумел и засвистел. В ожидании кипятка я подошла к окну.
Внизу у подъезда, стояло такси. Кристина что‑то яростно выговаривала Сергею, запихивая чемодан в багажник. Он стоял, ссутулившись, виновато кивая и явно не зная, что сказать.
Машина тронулась и уехала, унося их куда‑то в темноту февральского вечера. Я тихо вздохнула и задёрнула шторы, отрезая от себя эту картину. В кухне было тепло и светло, пахло мятой и собачьим кормом, а не чужими драмами.
Я налила себе новый чай и добавила ложку мёда. На душе стало спокойно, даже немного легко, как будто тяжёлый камень наконец‑то сняли с груди.
Иногда, чтобы стать счастливой, нужно просто не открыть дверь, когда в неё стучится прошлое. Особенно если это прошлое приходит с чемоданом грязного белья и списком лекарств, требуя к себе прежнего отношения.
Я сделала глоток горячего чая и поняла, что у меня теперь есть главное — моя собственная жизнь, которую я никому больше не отдам.
ОТ АВТОРА:
👨🦰У нас, мужиков, часто бывает эта иллюзия: уйду к молодой, сразу скину 20 лет. А потом выясняется, что молодая хочет партнера, а не пациента.
Но вот вопрос:
🤔Не слишком ли жестоко поступила Ольга? Всё-таки 30 лет вместе, родной человек в беде. Как бы вы поступили: пожалели бы и пустили, или, как героиня, отправили бы "домой" к молодой?