Она упрекала меня в том, что я лезу в её отношения. Уверена была, что я просто завидую её счастью. Пришлось рассказать ей тайну, которую мы с её бабушкой хранили 30 лет. После этого дочь сама распаковала чемодан.
— Мама, ты испортила мне жизнь! — Лера кричала так, что на шее вздулась тонкая синяя венка. — Ты всегда лезла, куда не просят! Всегда!
Она швырнула в чемодан стопку футболок. Чемодан стоял на моей кровати, прямо на лоскутном покрывале, которое я шила полгода. Грязными колёсиками — по чистому. Но я молчала. Сейчас не до покрывала.
— Ты его ненавидишь только потому, что он не богат! — продолжала дочь, нервно застёгивая молнию. — Потому что у него нет квартиры, машины и «перспектив», как ты выражаешься. А у нас любовь, мама! Лю-бовь! Но тебе этого не понять, ты же сухарь. Ты папу всю жизнь пилила, а теперь за меня взялась?
Я сидела в кресле, сцепив руки в замок так сильно, что костяшки побелели. Сердце бухало где-то в горле, отдавая тупой болью в левое плечо. Валерьянка, выпитая полчаса назад, не действовала.
— Уходишь? — спросила я тихо. Голос предательски дрогнул.
— Ухожу! — Лера резко выпрямилась, откинув со лба прядку волос. Точно так же делала моя мама. Этот жест резанул по живому. — Мы с Вадимом снимем квартиру. Проживём как-нибудь без твоих подачек. Зато свободные. И не звони мне, слышишь? Не смей мне звонить, пока не извинишься перед ним!
Она схватила чемодан за ручку.
— Сядь, — сказала я. Не громко, но так, что дочь замерла.
— Что ещё? Лекцию мне прочитаешь? Про то, что «рай в шалаше» бывает только в книжках?
— Нет. Сядь, Лера. Пожалуйста. Чайник только вскипел. Выпей со мной чаю. Последний раз перед твоей... свободой. А потом иди.
Дочь колебалась. Она была на взводе, ей хотелось хлопнуть дверью, чтобы штукатурка посыпалась, но что-то в моём голосе её остановило. Может, моя бледность. А может, то, что я впервые за этот скандальный месяц не плакала и не умоляла.
Она шумно выдохнула, отпустила чемодан и плюхнулась на стул.
— Пять минут, мама. У Вадима такси заказано.
Я встала, чувствуя, как хрустнули колени. Подошла к серванту, достала две чашки, те самые, парадные, дулёвские, с золотой каёмкой. Достала заварник. Руки дрожали, и крышечка звякнула, ударившись о фарфор.
— Я не буду рассказывать тебе про Вадима, — начала я, разливая крепкий, пахнущий бергамотом чай. — Ты права, я его не люблю. Но дело не в деньгах.
— А в чём же? В том, что он не носит галстук?
— Нет. Дело в глазах. У него глаза... голодные.
Лера фыркнула: — Опять твоя мистика. «Глаза голодные», «аура не та». Мам, мы в двадцать первом веке живём!
— Пей чай. И послушай. Я никогда тебе этого не рассказывала. Думала, унесу с собой в могилу. Стыдно было. Да и бабушку твою, Царствие ей Небесное, не хотела чернить. Ты ведь помнишь бабу Галю святой женщиной? Пирожки, вязаные носки, сказки на ночь?
— Бабушка была ангелом, — отрезала Лера. — Не то что ты. Она меня всегда понимала.
— Да... Она тебя любила. Но ангелом она не была. И я не была.
Я сделала глоток. Горячая жидкость обожгла горло, и стало немного легче говорить.
— Мне было девятнадцать. Всего на три года меньше, чем тебе сейчас. Это был восемьдесят седьмой год. Перестройка уже началась, но мы жили по-старому. Я училась в педучилище, носила скромные юбки ниже колена и косу до пояса. И я влюбилась.
Лера закатила глаза, всем видом показывая, как ей скучно слушать «преданья старины глубокой».
— Его звали Сергей. Он был старше, двадцать пять лет. Работал водителем на автобазе, но выглядел как артист кино. Кожаная куртка, гитара, запах дорогих сигарет «Родопи», тогда это казалось шиком. Он пел мне Высоцкого во дворе, дарил ворованные тюльпаны с городских клумб и говорил, что я королева.
— Ну вот, — буркнула Лера. — Значит, ты понимаешь! У тебя тоже было!
— Было, — кивнула я. — Моя мать, твоя бабушка Галя, сразу встала на дыбы. «Не пара он тебе, Надька! У него на лице написано — жулик!». Она запирала меня дома. Прятала туфли. Однажды даже остригла мне косу, пока я спала, чтобы я со стыда на улицу не вышла.
Лера ахнула: — Бабушка? Остригла? Не может быть.
— Может. Она была жёсткой женщиной, жизнь заставила. Деда твоего она выгнала, когда он запил, и тянула меня одна на зарплату медсестры. Она боялась за меня. Но я тогда видела только врага. Я ненавидела её лютой ненавистью. И однажды, когда она ушла на дежурство, я сбежала.
Я посмотрела в окно. Там, во дворе, ветер раскачивал старую берёзу, ту самую, с которой папа когда-то делал мне качели.
— Я собрала вещи в спортивную сумку, оставила записку: «Не ищи меня, ты мне жизнь сломала, я буду счастлива назло тебе». И ушла к Сергею.
— И правильно сделала! — воскликнула Лера. — Хоть кто-то в нашей семье имел смелость поступить по-своему!
— Погоди, — осадила я её. — Не перебивай.
Сергей жил в общежитии, но не в обычной общаге, а в какой-то полулегальной пристройке при автобазе. Комната была грязная, прокуренная, на столе гора пустых бутылок и остатки засохшей колбасы. Но мне это казалось романтикой. Рай в шалаше, как ты говоришь.
Первую неделю всё было как в тумане. Любовь. Я даже в училище перестала ходить. А потом... потом романтика кончилась.
Сергей начал пить. По-чёрному. Оказалось, что с работы его выгнали ещё месяц назад за кражу бензина. Денег не было. Он заставил меня продать золотые серёжки — подарок мамы на совершеннолетие. Сказал: «Надька, это временно, я раскручусь, я тебе бриллианты куплю!». Я верила. Любила и верила.
Потом к нам стали ходить его друзья. Странные, мутные типы. Они играли в карты на деньги, курили так, что топор можно было вешать. Я готовила им еду из того, что удавалось достать, стирала их вонючие рубашки. Сергей меня не бил. Нет. Он просто перестал меня замечать как женщину, как человека. Я стала удобной мебелью. Прислугой.
— Ну, ошиблась, с кем не бывает, — Лера пожала плечами, но уже слушала внимательнее. — Ушла бы.
— Ушла бы... — эхом повторила я. — Легко сказать. Мне было стыдно. Стыдно возвращаться к матери, которой я написала такие жёсткие слова. Стыдно перед соседями. Я думала: потерплю, всё налажу, своей любовью его исправлю. Дура была набитая.
А через два месяца случилась беда.
Сергей проигрался в карты. Крупно проигрался. Какому-то серьёзному бандиту по кличке «Седой». Я тогда не знала этих подробностей, узнала позже. Вечером Сергей пришёл домой трезвый, злой и какой-то дёрганый.
«Надя, — говорит, — собирайся. Поедем в гости».
Я обрадовалась. Думала, к его родителям или к нормальным друзьям. Надела лучшее платье — синее в горошек, помнишь, я тебе показывала на фото? Накрасилась.
Мы приехали на какую-то дачу за городом. Там была баня, шашлыки, музыка. И мужчины. Взрослые, тяжёлые, с цепкими глазами. Женщин, кроме меня, не было.
Меня посадили за стол. Наливали вино. Сергей сидел рядом, но в глаза мне не смотрел. Пил стакан за стаканом. А потом «Седой», грузный такой мужик с золотой фиксой, положил мне руку на колено.
Я дёрнулась, попыталась встать.
«Сиди, краля, — усмехнулся он. — Серёга, ты не обманул. Товар качественный».
Я посмотрела на Сергея. Ждала, что он вскочит, ударит этого хама, защитит меня. А Сергей... он сидел, опустив голову, и комкал в руках скатерть.
«Серёжа, пойдём отсюда», — прошептала я.
А он поднял на меня глаза — пустые, как у мёртвой рыбы — и сказал: «Надя, останься. Надо. Я заберу тебя утром. У меня долг, понимаешь? Если не отдам — меня не будет на этом свете».
Я замолчала. В комнате повисла тишина. Лера сидела, открыв рот, забыв про чай. Часы на стене тикали слишком громко: так-так, так-так.
— Мам... Ты это серьёзно? — прошептала она.
— Серьёзнее не бывает, дочка. Я тогда не сразу поняла. Думала, шутка. А потом «Седой» потащил меня в баню. Я кричала, кусалась, царапалась. Сергей... мой любимый Сергей, ради которого я бросила мать и учёбу... он вышел на крыльцо и закурил. Я видела его силуэт в окне, пока «Седой» рвал на мне платье.
Лера закрыла рот ладонью. В её глазах стоял ужас.
— Но ничего не случилось, — быстро сказала я. — Господь уберёг. Или не Господь... а мама.
— Бабушка? — Лера подалась вперёд. — Как она узнала?
— Она искала меня. Все эти два месяца. Ходила по притонам, опрашивала его дружков, платила алкашам за информацию. Она знала, где эта дача. И она приехала.
Я никогда не забуду, как распахнулась дверь. Мама стояла на пороге — маленькая, в своём старом сером плаще, с авоськой в руках. За ней стоял участковый, дядя Миша, и ещё два милиционера. Но не они были страшны. Страшна была мама.
У неё было такое лицо... Белое как мел. И глаза, в которых не было ни страха, ни жалости. Только холодная ярость.
«Седой» отпустил меня, застегнул штаны, сплюнул: «Ты кто такая, мать?»
Мама не стала кричать. Не стала угрожать судом. Она подошла к столу, где сидел оцепеневший Сергей, и вывалила из авоськи свёрток. Газетный свёрток, перетянутый резинкой.
«Здесь три тысячи рублей, — сказала она. Голос у неё был ровный, металлический. — Это всё, что у меня есть. Копила на кооператив. Забирай. Это за долг этого щенка. А дочь я забираю».
Три тысячи. По тем временам колоссальные деньги. «Жигули» можно было купить. Она копила их десять лет, отказывая себе во всём, штопая колготки, питаясь одной картошкой.
«Седой» посмотрел на деньги, потом на маму. Ухмыльнулся.
«А ты деловая баба. Уважаю. Забирай свою девку. А ты, Серёга, считай, легко отделался».
Мама взяла меня за руку — жёстко, больно сжав запястье — и потащила к выходу. Я шла, спотыкаясь, прижимая к груди лохмотья платья. Проходя мимо Сергея, я посмотрела на него. Он прятал деньги в карман. Он даже не посмотрел на меня. Он радовался, что долга больше нет.
Мы ехали домой в милицейском «бобике». Мама молчала всю дорогу. Дома она набрала ванну, вымыла меня, как маленькую, смазала ссадины зелёнкой. Напоила горячим молоком. И только потом, когда я уже лежала в кровати, укрытая одеялом с головой, она села рядом и заплакала.
Это был первый и последний раз, когда я видела её слёзы. Она плакала беззвучно, просто тряслась спина. Она отдала всё своё будущее, свою мечту о квартире, свою спокойную старость, чтобы выкупить меня у подонков.
— Боже мой... — прошептала Лера. По её щеке скатилась слеза. — Почему ты молчала? Почему бабушка никогда не говорила?
— Потому что стыдно. Потому что я была дурой, которая чуть не погубила себя и мать. Мы никогда это не обсуждали. Сделали вид, что этого не было. Я окончила училище, встретила твоего папу... А Сергей... я слышала, его не стало через год в пьяной драке.
Я вздохнула и посмотрела на остывший чай.
— Я рассказала тебе это не для того, чтобы напугать. А чтобы ты поняла одну вещь. Когда мы влюблены, мы слепы. Нам кажется, что если человек говорит красивые слова — это правда. Если он обижен на мир — его надо пожалеть. Но есть люди... гнилые внутри. И это видно не по галстукам или деньгам. А по поступкам. По мелочам.
Лера молчала. Она крутила в руках телефон. Экран загорелся, пришло сообщение.
— Это Вадим, — сказала она глухо. — Пишет, что такси ждёт.
Я сжалась. Сейчас она встанет и уйдёт. И история не помогла. Что ж, значит, такая судьба. У каждого свои грабли.
— Иди, — сказала я. — Не заставляй его ждать. Счётчик тикает.
Лера посмотрела на телефон. Потом на меня. Потом на чемодан.
— Мам... А ты знаешь, почему мы поссорились сегодня утром? До того, как я начала собирать вещи?
— Нет. Ты пришла уже взвинченная.
— Я попросила его помочь мне с переездом. Вещей много, я одна не справлюсь. А он сказал... — Лера закусила губу. — Он сказал: «Лерка, давай сама. Я спину потянул в качалке, мне тяжести таскать нельзя. Вызови грузчиков, ты же баба сильная».
Я молчала. Просто смотрела на неё.
— А потом, когда я сказала, что у меня нет денег на грузчиков, он предложил... — голос Леры дрогнул. — Он предложил мне занять у тебя. Сказал: «Твоя мамаша на пенсии, но кубышка у неё точно есть. Поплачься ей, она даст».
В комнате стало очень тихо. Было слышно, как гудит холодильник на кухне.
Я вспомнила Сергея. «Надя, останься. У меня долг». Разные слова, разные эпохи. Но суть одна. Потребительство. Использование. Холодный расчёт за маской любви.
Лера медленно, словно во сне, взяла телефон. Набрала текст. Я не видела, что она пишет, но пальцы её летали по экрану яростно, с силой ударяя по стеклу.
Потом она отложила телефон и посмотрела на меня. В её глазах, карих, как у бабушки Гали, я увидела то же самое выражение. Жёсткое. Взрослое.
— Он ответил, — сказала Лера. — Написал: «Ты чё, больная? Я уже машину оплатил. Кто мне неустойку вернёт?».
Она горько усмехнулась.
— Неустойку... Триста рублей за ожидание. Вот и вся моя цена для него, мам. Триста рублей. Даже не три тысячи, как у тебя. Дешевею.
Она встала, подошла к чемодану. Я замерла, боясь дышать. Неужели всё-таки уйдёт? Из принципа?
Лера расстегнула молнию. Рывком вытащила стопку футболок и швырнула их обратно на кровать. Потом достала джинсы, косметичку, фен. Чемодан опустел. Она пнула его ногой, и он отъехал в угол, жалобно скрипнув колёсиком.
— Чай остыл, — сказала она, садясь обратно за стол. — Мам, налей свежего. И достань то варенье. Крыжовенное. Которое ты варила.
Я вскочила, чувствуя, как слёзы наконец-то прорвали плотину. Не от горя, от облегчения.
— Сейчас, доченька. Сейчас. И блины ещё есть, я разогрею...
— Не надо блинов. Просто посидим.
Она придвинулась ко мне и положила голову мне на плечо. Как в детстве.
— Мам, — прошептала она.
— Что, родная?
— А бабушка Галя... она правда купила «Жигули» на те деньги? Ну, если бы не отдала их?
— Нет, — я погладила её по волосам. — Она хотела купить дачу. Чтобы у нас был свой сад. Она всю жизнь мечтала о саде с яблонями.
Лера помолчала.
— Знаешь... Давай летом купим яблоню. Саженец. И посадим у нас под окном. Во дворе. В честь бабушки.
— Давай, — я шмыгнула носом, вытирая щёки краем передника. — Хорошая идея. Антоновку. Она любила Антоновку.
Телефон Леры снова звякнул. Ещё раз. И ещё. Потом зазвонил. На экране высветилось: «Любимый».
Лера посмотрела на экран. Не зло, не с обидой, а с каким-то брезгливым удивлением, словно увидела таракана. И нажала красную кнопку. А потом — «Заблокировать».
— Всё, — сказала она. — Кина не будет. Электричество кончилось.
Она взяла чашку с золотой каёмкой.
— Мам, а расскажи ещё про бабушку. Как она деда выгнала? Ты говорила, он запил...
— Ох, это долгая история, Лера.
— А мы никуда не торопимся. Правда?
Я посмотрела на неё. На её заплаканные глаза, в которых уже загорался новый, живой огонёк. На пустой чемодан в углу.
— Правда, — улыбнулась я. — Никуда. Ставь чайник заново.
За окном начинался дождь. Обычный осенний дождь, который смывает пыль и грязь, оставляя воздух чистым и прозрачным. Я знала, что завтра будет больно. Завтра Лера будет плакать в подушку, тосковать по своему Вадиму, может быть, даже винить меня. Но это будет завтра.
А сегодня моя дочь осталась дома. И это стоило всех «Жигулей», всех дач и всех сокровищ мира. Потому что иногда, чтобы спасти будущее, нужно просто вовремя рассказать о прошлом.