«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 18
Светлана возвращается в девятом часу вечера, когда за окнами уже сгустилась плотная августовская темнота, а Катя, умытая и переодетая в пижаму с зайчиками, укладывается в своей кроватке, обняв подаренного тётей Чебурашку. Но стоит войти нашей вечерней гостье, как дочка тут же вылетает из своего маленького уголка.
– Тётя Света! – радостно встречает её Катя, бросаясь навстречу с такой непосредственностью, на которую способны только маленькие дети, ещё не умеющие скрывать свои чувства. Да, пришлось дочери без особых подробностей рассказать: та красивая девушка, что зачастила к нам в последние дни, вовсе не просто соседка по посёлку, а её родная тётушка, а мы с ней – близняшки, две половинки одного целого, случайно разделённые судьбой много лет назад.
Катя выслушала эту историю с круглыми от удивления глазами, а потом выдала по-взрослому рассудительно:
– Ага, вот почему вы такие одинаковые! Я сразу заметила, когда ты фотографию в телефоне показала, но подумала, что это просто селфи.
С тех пор она не отходит от Светы при каждой встрече, словно пытаясь наверстать упущенные годы. Вот и сейчас повисла у моей сестры на руках, прижимается щекой к её плечу, вдыхает аромат духов.
– От тебя пахнет по-другому, – сообщает Катя с довольной улыбкой. – Не так, как от мамы. Но тоже вкусно.
– Французский аромат, – отвечает Света, осторожно касаясь ладонью Катиных волос. – Называется «Ночной цветок». Это парфюм, его создают лучшие мастера в мире. Подрастёшь немного, я тебе такой же подарю или даже лучше, эксклюзивный, какой только у меня будет.
– Сейчас хочу, – тянет Катя, и в её голосе слышится капризная нотка.
– Нельзя, – мягко, но твёрдо говорит Света, глядя на меня вопросительно. – Мама говорит, у тебя астма, а духи могут вызвать приступ. Здоровье важнее красоты, правда?
– Ладно, – взгрустнувшая Катя медленно сползает на пол, поправляет съехавшую пижаму. – Пошла чистить зубы. А потом ты мне почитаешь сказку? Тётя Света, ты умеешь читать сказки?
– Хорошо, – отвечает сестра с какой-то новой, непривычной мягкостью в голосе. – Умею. И даже знаю одну, которой нет ни в одной книжке. Её мне мама рассказывала, когда я была маленькая.
Катя убегает умываться, шлёпая ступнями в носочках по крашеному полу, и через минуту до нас доносится усердное фырканье и звон зубной щётки о стакан. Мы со Светой усаживаемся за стол, который служит мне и обеденным, и рабочим, и гладильной доской в случае необходимости.
Сестра достаёт с полки бутылку вина – я мельком замечаю этикетку и понимаю, что такое даже в супермаркетах эконом-класса не продают, – ловко открывает принесённым с собой (в моём хозяйстве этой штуки не оказалось) штопором и разливает по бокалам, также купленным буквально сегодня. Беседа предстоит долгая, я чувствую это по напряжённым плечам Светы, по тому, как она избегает смотреть мне прямо в глаза. Но прежде чем погружаться в мои проблемы, нужно узнать главное: как обстановка в доме Белорецких после сегодняшнего разговора.
– Ты была права, – начинает Света. – Папа ничего не знает о твоём существовании. Мама призналась. Вернее, я её практически заставила, когда задала прямой вопрос. Она сначала побледнела, потом покраснела, потом хотела немедленно ехать к бабушке и устроить там… ну, сама понимаешь, – сестра усмехается, но усмешка выходит горькой. – Поругаться. Громко. Со всеми вытекающими. Потом взяла себя в руки и сказала, что всегда будет меня любить, что я для неё родная, несмотря ни на какую биологию, и вообще такие вещи не обсуждают. И тут же опять разнервничалась, когда я подробнее про тебя рассказала. Даже расплакалась. Представляешь, она ничего не знала все эти годы! Абсолютно ничего. Бабушка скрыла факт разделения близнецов. Просто привезла одного ребёнка и сказала: «Вот, теперь спасай девочку. Отца у нее нет, мать отказалась от родительских прав». И точка. Никаких вторых девочек, никакого выбора.
– А как отец? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Эдуард Валентинович. Он в курсе, что девочек было двое?
– Не знаю, – Света пожимает плечами. – Я сказала маме, что ему нужно сообщить. Рано или поздно это выплывет, и лучше, если он услышит правду от неё, а не от посторонних. Она боится. Настолько сильно, что я даже не ожидала. Говорит, он может решить, будто они с бабушкой нарочно разделили двух девочек. Не ради спасения от голода и холода, как утверждалось, а из обыкновенного эгоизма. Мол, одну пристроили в богатую семью, а другую бросили на произвол судьбы. Что это был сознательный выбор в пользу меня, а не тебя. Ты понимаешь, какой удар по репутации? По их отношениям?
– Но ведь это же бабушка твоя всё придумала, сама решила и никого не спрашивала, – напоминаю я. – Вот и пусть берёт удар на себя. Ей, в конце концов, уже нечего терять в плане карьеры и социального статуса.
– Она может, – кивает Света. – Мама сказала, что бабушка в курсе и готова признаться. Но папа… не знаю, как он отреагирует. Он человек жёсткий, принципиальный. Может не простить их обеих. И тогда браку моих приёмных родителей конец.
Мы обе замолкаем, каждая думает о своём. Вино в бокалах чуть заметно колеблется, отражая свет одинокой лампочки под потолком.
– А что насчёт твоей идеи, чтобы я жила в вашем доме? – наконец спрашиваю, хотя ответ уже очевиден, проступает сквозь паузы и невысказанные слова. – Ты говорила с мамой об этом?
Так и есть. Сестра смущается, впервые за весь вечер отводит глаза в сторону, теребит край скатерти. Молчит секунду, другую, собираясь с духом.
– Мама сказала, это будет… неправильно. – Голос её звучит глухо. – В нынешней ситуации, когда она сама только узнала о твоем существовании, а отец пока вообще не в курсе… В общем, пока он не знает, вам с Катей к нам нельзя. Она боится за него, за семью, за то, что может рухнуть весь уклад привычной жизни Белорецких.
– Так я и думала, – я киваю, чувствуя странное облегчение. – Она права. Мы с Катей для них чужие люди, такими навсегда и останемся. У них своя жизнь, свои устои. Нельзя врываться в чужой дом и требовать места под солнцем только потому, что когда-то нас разделили.
– Но я решила, что буду тебе помогать! – Света поднимает голову, смотрит мне прямо в глаза, и в этом взгляде столько упрямства, что невольно улыбаюсь. – Слышишь? Это не обсуждается. Я не могу сделать тебя своей официальной сестрой перед лицом широкой общественности, не могу поселить в доме у своих родителей, но помогать – могу и буду.
– Справлюсь, – говорю, но внутри уже теплится надежда. – Мне бы только работу найти. Я уволилась так быстро, даже расчёт не весь получила, а здесь, в посёлке, с трудоустройством очень трудно. Если проще сказать, то работы здесь вообще нет ни для кого. До города далеко, Катю не с кем оставлять, да и траты на дорогу…
– Не вопрос! – вдруг перебивает меня Света, и глаза её загораются тем азартным блеском, который бывает у людей, только что нашедших блестящее решение. – Есть идея. Отличная идея. Ты станешь моей помощницей. Я же веду блог, кажется, говорила тебе? Да, точно говорила. Вот, будешь отвечать на комментарии подписчиков, обрабатывать почту, может быть, контент планировать. Ты справишься, у тебя отличный слог, – сама же говорила, что много лет проработала в медийном пространстве, – и явно есть голова на плечах. И я буду тебе за это платить… Сколько ты на своей прежней работе получала?
Называю сумму, ещё не вполне осознавая, к чему сестра клонит.
– Я тебе буду платить на… десять тысяч больше, – перебивает Света тоном, не терпящим возражений. – Безо всяких налогов, налоговых вычетов и прочей бюрократии. Деньги буду переводить на карту дважды в месяц.
– Да, но я… – пытаюсь возразить, потому что столько денег – это немыслимо много для моей ситуации, настоящее спасение: крыша над головой и тёплая зима, и Катины лекарства от астмы, и даже, может быть, небольшой ремонт.
– Не спорь, – отрезает Света. – Я привыкла иметь гораздо больше, чем зарабатываю на самом деле. У меня есть папины подарки, мамина помощь. А помощь с блогом мне действительно нужна. Я зашиваюсь, не успеваю отвечать всем, теряю аудиторию. Ты умная, быстро во всём разберёшься. Договорились? Давай, кивай, и поехали дальше.
– Конечно, – выдыхаю я, и внутри меня разливается такое тепло, такое чувство благодарности и защищённости, какого не испытывала уже много месяцев. – Конечно, договорились.
Смотрю на Свету, на её решительное лицо, на то, как она довольно улыбается, и думаю о том, что судьба и вправду удивительная штука. Аристов в одночасье лишил меня работы, жилья, чувства стабильности – всего, что выстраивала годами. А теперь, спустя всего несколько недель, получаю работу, которая не требует утомительных поездок в офис, доход, о котором не смела и мечтать, и, главное, сестру. Настоящую, родную, которая не отвернулась, не побоялась сложностей, а вошла в мою жизнь и принесла с собой свет. Правду говорят: когда судьба закрывает одну дверь, она обязательно открывает другую. Главное – не бояться войти.
Еще я думаю о том поступке, которое совершила Серафима Григорьевна Белорецкая. Насколько моральным он был? Мне очень трудно об этом судить. Окажись я на ее месте, не знаю, как бы поступила. Хотя кажется, что обязательно постаралась бы спасти обеих девочек. Но я так думаю с позиции современности. А что там было, 30 лет назад, кто знает? В любом случае, как человек гуманный, рассуждаю так: она наверняка очень старалась спасти семью своей единственной дочери, чей брак наверняка бы вскоре рассыпался из-за отсутствия детей. Потому в данном случае Серафима Григорьевна поступила мудро и ребенка спасла, и личную жизнь дочери обустроила.