Они вышли в ночь. Облака разошлись, и теперь звезды горели ярко, холодно. Озеро лежало перед ними черным зеркалом, отражающим небо.
Долгое время они шли молча. Потом Мила остановилась.
— Я не хочу этого, — сказала она. — Я не хочу, чтобы ты умирал. Лучше я сама... лучше я уйду в озеро прямо сейчас. Покончу с этим до полнолуния. Тогда проклятие умрет вместе со мной, и ты будешь жив.
Это заключительная часть рассказа.
Первую часть читайте тут: https://dzen.ru/a/aYi5VWWXVS-KhbKo
Вторую часть читайте тут: https://dzen.ru/a/aYtKW7Br6TCv9jTs
— Нет. — Максим развернул ее к себе. — Ты не сделаешь этого. Потому что тогда все будет напрасно. Твоя прабабушка и бабушка умерли напрасно. Твоя мама — напрасно. Ты не можешь просто сдаться.
— Но я не могу и убить тебя!
— Ты не будешь меня убивать. — Он взял ее лицо в ладони. — Это будет проклятие. Ты не виновата в том, что с тобой происходит. Никогда не была виновата.
Слезы текли по ее щекам, и Максим вытирал их большими пальцами.
— Я так боюсь, — прошептала она. — Боюсь, что это не сработает. Боюсь, что ты умрешь, а я останусь чудовищем. Боюсь, что в последний момент ты испугаешься и возненавидишь меня.
— Не возненавижу. — Максим притянул ее к себе, обнял крепко. — Обещаю. Что бы ни случилось, я не буду тебя винить.
Они стояли на берегу озера, двое одиноких людей, связанных проклятием и надеждой. Где-то вдали прокричала ночная птица. Ветер принес запах воды и увядающих листьев.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросила Мила. — О твоей жизни. О музыке. О чем угодно. Я хочу знать тебя лучше. Хочу запомнить, каким ты был.
И Максим рассказывал. О детстве в маленьком городе, где музыкальная школа была единственным местом, где он чувствовал себя живым. О первой композиции, которую написал в четырнадцать лет — неумелой, наивной, но искренней. О годах учебы в консерватории, о первых успехах, о том опьяняющем чувстве, когда твою музыку исполняют на большой сцене.
А потом — о том, как все начало меняться. Как музыка превратилась в работу, в обязанность. Как он стал писать то, что от него ждали, а не то, что чувствовал. Как постепенно перестал чувствовать вообще.
— Пока не услышал тебя, — закончил он. — Твоя песня... она была как удар током. Напомнила, что музыка — это не ноты на бумаге. Это эмоция. Боль, радость, тоска. Все, что делает нас людьми.
— Я не умею петь, — призналась Мила. — То есть, раньше не умела. Это проклятие поет через меня. Использует мой голос, но песня не моя. Она древняя, из тех времен, когда люди верили, что у воды есть душа.
— Может быть, и есть, — сказал Максим. — Может быть, мы просто разучились ее слышать.
Они дошли до дома Милы. Небо на востоке начало светлеть — совсем чуть-чуть, едва заметно.
— Тебе нужно идти, — сказала Мила. — Скоро рассвет. А мне нельзя на свет.
— Я не хочу оставлять тебя одну.
— Я привыкла быть одна. — Она попыталась улыбнуться, но получилось грустно. — Иди. Отдохни. Сегодня вечером... сегодня вечером нам понадобятся все силы.
Максим кивнул. Он хотел сказать что-то важное, что-то, что осталось бы с ней на весь день. Но слова не шли.
Вместо этого он наклонился и поцеловал ее. Осторожно, нежно. Ее губы были холодными, но она ответила на поцелуй с отчаянной жадностью, словно пыталась запомнить это ощущение навсегда.
Когда они разорвались, оба дышали тяжело.
— Если мы выживем, — прошептала Мила, — я научу тебя всем песням, которые знаю. Всем мелодиям, которые слышала от озера. Ты напишешь симфонию. Самую красивую симфонию в мире.
— Договорились, — сказал Максим. — А ты будешь петь ее. Своим голосом, не голосом проклятия. И весь мир услышит.
Они стояли на пороге, не в силах отпустить друг друга. Но небо светлело все быстрее, и Мила первой отступила.
— Иди, — повторила она. — Пожалуйста.
Максим пошел прочь, но на краю поляны обернулся. Мила стояла в дверях, освещенная изнутри свечами, и махала ему рукой. Маленькая, хрупкая фигурка на фоне огромного темного леса.
Он помахал в ответ и пошел дальше.
Когда он вернулся в свой дом, солнце уже поднималось над горизонтом. Максим лег на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза. Но сон не шел. В голове крутились мысли, страхи, сомнения.
Он действительно готов умереть? Готов почувствовать, как вода заполняет легкие, как тело бьется в конвульсиях, как сознание гаснет?
Максим сжал в руке медальон Марины. Холодный металл впивался в ладонь.
Да. Он готов. Потому что впервые за много лет он чувствовал, что его жизнь имеет смысл. Что он может сделать что-то важное. Спасти человека. Разорвать проклятие, которое длилось больше века.
И потому что он любил ее. Понял это только сейчас, но это было правдой. За два дня он успел полюбить эту странную, печальную девушку с голосом, способным разбить сердце.
Максим встал и подошел к столу, где лежали нотные листы. Взял карандаш и начал писать. Не думая, просто позволяя музыке течь из него на бумагу.
Он писал всю ночь и весь день. Писал мелодию, которую услышал от Милы, но теперь она обрастала гармониями, контрапунктами, голосами. Превращалась в нечто большее — в историю любви и проклятия, надежды и жертвы.
Когда он закончил, за окном уже темнело. Максим посмотрел на исписанные листы. Это была лучшая его работа. Возможно, последняя.
Он аккуратно сложил ноты, положил в конверт и написал на нем: «Песня русалки. Для Милы».
Потом оделся, надел медальон на цепочке себе на шею и вышел из дома.
Полная луна уже поднималась над озером, огромная и яркая. Вода светилась серебром. Было красиво и жутко одновременно.
Максим пошел к берегу. Сердце билось ровно, спокойно. Страха не было. Была только ясность.
Он увидел ее издалека. Мила стояла на том самом камне, где они встретились впервые. Но теперь она была другой. Волосы развевались на ветру, хотя ветра не было. Кожа светилась изнутри бледным светом. А когда она повернулась к нему, Максим увидел, что ее глаза изменились — стали больше, темнее, в них плескалась глубина озера.
Превращение началось.
— Максим, — позвала она, и в ее голосе слышалось эхо, словно говорили двое — она сама и что-то древнее, живущее в воде. — Ты пришел.
— Обещал же. — Он подошел ближе. — Я готов.
— Нет. — Она покачала головой, и он увидел, как на ее шее проступают тонкие линии — будущие жабры. — Никто не готов. Уходи. Пока не поздно. Я еще могу сдержаться, но скоро...
— Скоро мы разорвем проклятие, — закончил за нее Максим. — Вместе.
Он протянул ей руку. Мила смотрела на нее долгим взглядом. Луна отражалась в ее глазах.
— Я люблю тебя, — сказала она. — Знаю, это безумие. Два дня — это ничто. Но я люблю. И поэтому не хочу, чтобы ты делал это.
— А я люблю тебя, — ответил Максим. — И поэтому делаю.
Он шагнул в воду. Она была ледяной, обжигающе холодной. Еще шаг. Еще один. Вода поднималась — до колен, до пояса, до груди.
Мила вошла следом. Луна коснулась поверхности озера, и в этот момент ее тело изогнулось. Она вскрикнула — от боли или от ярости, Максим не мог понять. Кожа на ее руках покрылась серебристой чешуей. Пальцы удлинились, ногти стали острыми, как когти. Волосы поплыли вокруг головы, словно водоросли, и в них заблестели капли воды, похожие на жемчуг.
— Максим, — прохрипела она, и голос ее раздвоился окончательно. Один голос — ее собственный, полный ужаса и мольбы. Другой — низкий, гипнотический, древний. — Беги. Я не могу... не могу больше сдерживаться.
Но Максим не побежал. Он сжал медальон в руке так сильно, что острый край впился в ладонь, и сделал еще шаг навстречу ей.
— Я не боюсь тебя, — сказал он. — Я люблю тебя. Всю тебя. И человека, и то, во что тебя превратило проклятие.
Мила — или то, чем она становилась — метнулась к нему с нечеловеческой скоростью. Руки с когтями схватили его за плечи, потянули вниз. Максим не сопротивлялся.
Вода сомкнулась над его головой.
Холод был абсолютным. Он пронзал до костей, до самого сердца. Максим открыл глаза под водой и увидел ее лицо совсем близко. Оно было прекрасным и ужасным одновременно — острые скулы, огромные глаза без белков, рот, полный мелких острых зубов. Но в этих глазах он все еще видел Милу. Видел ее страдание, ее борьбу с проклятием, ее любовь.
Когти впились глубже. Она тянула его на дно, и он позволял. Легкие начали гореть, требуя воздуха. Инстинкт кричал — борись, вырывайся, плыви наверх. Но Максим сжал зубы и остался неподвижным.
Он разжал ладонь, показывая ей медальон. Серебро тускло блеснуло в лунном свете, проникающем сквозь воду.
Мила — существо — замерла. Огромные глаза уставились на медальон. И вдруг вокруг них начало происходить что-то странное.
Вода засветилась. Не лунным светом — своим собственным, изнутри. Бледно-зеленое сияние окутало их обоих. И в этом сиянии появились силуэты.
Призраки.
Максим видел их сквозь пелену, застилающую глаза от недостатка кислорода. Три женщины, похожие друг на друга, как сестры. Прабабушка Милы. Ее бабушка. Ее мать. Все трое стояли в воде, прозрачные, светящиеся, и смотрели на него с благодарностью.
А за ними — еще один призрак. Женщина в старинном свадебном платье, с длинными темными волосами. Марина. Утопленница, начавшая все это больше века назад.
Она смотрела на медальон в его руке. На лицо, запечатленное в нем. На Ивана, который когда-то предал ее.
Легкие Максима горели огнем. Сердце билось все медленнее. Темнота наползала с краев зрения. Но он не отпускал медальон. Не сопротивлялся. Просто смотрел в глаза Милы и думал об одном — я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.
И вдруг Марина протянула призрачную руку. Коснулась Милы — существа, державшего Максима под водой. И в этот момент произошло нечто невероятное.
Проклятие вырвалось из Милы видимым потоком — черная, вязкая субстанция, похожая на чернила. Она извивалась в воде, пыталась вернуться, но призраки окружили ее. Четыре женщины, связанные кровью и проклятием, сомкнули круг. И черная субстанция начала растворяться, таять, исчезать.
Мила закричала. Ее тело содрогнулось в конвульсиях. Чешуя отваливалась хлопьями, когти втягивались, лицо возвращало человеческие черты. Она отпустила Максима.
Он начал тонуть.
Сознание меркло. Тело больше не слушалось. Вода заполнила рот, горло, легкие. Это было именно так, как предупреждала Агафья — мучительно, страшно. Каждая клетка кричала от боли и недостатка кислорода.
Но в последний момент, когда темнота почти поглотила его, Максим почувствовал — руки. Человеческие руки, без когтей. Они обхватили его, потянули вверх.
Мила. Снова человек. Она тащила его к поверхности изо всех сил.
Они вынырнули. Максим судорожно вдохнул, закашлялся, выплевывая воду. Легкие горели, голова кружилась, но он был жив. Жив.
Мила тащила его к берегу, плача и повторяя его имя снова и снова. Они выбрались на песок, и Максим упал на спину, хватая ртом воздух. Каждый вдох был болезненным, но таким сладким.
— Ты жив, — рыдала Мила, склонившись над ним. — Ты жив, ты жив, ты жив.
Максим с трудом поднял руку и коснулся ее лица. Обычное человеческое лицо. Теплая кожа без чешуи. Карие глаза без жуткой глубины озера.
— Ты... свободна? — прохрипел он.
— Да. — Она прижала его руку к своей щеке. — Проклятие ушло. Я чувствую. Оно больше не внутри меня. Я... я просто человек. Обычный человек.
Максим попытался улыбнуться, но вместо этого снова закашлялся. Мила помогла ему сесть, похлопала по спине.
— Нужно отвести тебя в дом, — сказала она. — Ты замерз. Можешь идти?
Он кивнул. С ее помощью поднялся на ноги. Ноги подкашивались, мир плыл перед глазами, но он мог идти.
Они медленно двигались к дому Милы. Луна все еще висела над озером, но теперь оно казалось обычным — просто вода, просто отражение неба. Никакого зловещего сияния, никаких призраков.
— Я видел их, — сказал Максим. — Твою мать. Бабушку. Прабабушку. И Марину. Они помогли.
— Я тоже видела. — Мила прижималась к нему, поддерживая. — Мама улыбалась. Впервые за все годы, что я ее помню, она улыбалась. А потом они просто... растворились. Все четверо. Думаю, они наконец обрели покой.
В доме Мила разожгла печь, принесла сухую одежду, укутала Максима в одеяла. Заварила крепкий травяной чай. Они сидели у огня, молча, просто наслаждаясь теплом и тем фактом, что оба живы.
— Спасибо, — наконец сказала Мила. — Я не знаю других слов. Просто... спасибо. Ты отдал за меня жизнь.
— Но я не умер, — заметил Максим. — Ты спасла меня.
— Потому что проклятие разорвалось. — Она взяла его руку в свои. — В тот момент, когда ты был готов умереть по-настоящему, когда принял смерть с любовью в сердце, оно не выдержало. Марина увидела, что ты сделал то, на что не решился Иван. И отпустила нас.
— Агафья будет рада, — сказал Максим.
— Да. Завтра пойдем к ней. Расскажем. — Мила улыбнулась, и это была первая настоящая, светлая улыбка, которую он видел на ее лице. — А еще... а еще я смогу увидеть солнце. Впервые за столько лет. Завтра утром, когда оно взойдет, я выйду и встречу его.
— Я буду рядом, — пообещал Максим.
Они сидели до рассвета, разговаривая обо всем и ни о чем. О будущем, которое теперь у них было. О музыке, которую Максим напишет. О песнях, которые Мила споет — своим голосом, без проклятия. О жизни, которая ждала их обоих.
Когда небо начало светлеть, они вышли на крыльцо. Мила сжимала руку Максима так крепко, что было больно, но он не возражал.
Первый луч солнца коснулся верхушек деревьев. Потом спустился ниже, осветил озеро. И наконец достиг их.
Мила закрыла глаза, подставляя лицо свету. По ее щекам текли слезы, но она улыбалась.
— Тепло, — прошептала она. — Я забыла, какое оно теплое. Какое... живое.
Максим обнял ее, и они стояли так, пока солнце не поднялось полностью. Новый день. Новая жизнь. Без проклятий, без страха, без тьмы.
Только они двое и бесконечные возможности.
Озеро за их спиной мирно блестело в утреннем свете. Где-то на дне лежал медальон Марины — Максим выронил его, когда терял сознание. Пусть остается там. Пусть будет памятником старой боли, которая наконец закончилась.
А они будут жить!