Максим не спал весь день. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и в голове снова и снова звучала та мелодия. Он пытался записать ее полностью, но каждый раз что-то ускользало — какой-то обертон, какая-то интонация, которую невозможно было передать нотами. Это было похоже на попытку поймать воду руками.
К вечеру он больше не мог сидеть в доме. Максим вышел на берег еще до заката. Озеро встретило его той же мертвой гладью, но сейчас, в лучах заходящего солнца, вода казалась не черной, а темно-синей, почти фиолетовой. Красиво и тревожно одновременно.
Первую часть рассказа читайте тут: https://dzen.ru/a/aYi5VWWXVS-KhbKo
Он сел на тот самый камень, где вчера была Мила, и стал ждать. Солнце садилось медленно, окрашивая небо в кровавые оттенки. Максим поежился — не от холода, а от странного предчувствия. Что-то в этом месте было неправильным. Озеро было слишком тихим, лес — слишком настороженным. Даже воздух казался плотнее, тяжелее.
Когда стемнело, он услышал шаги. Мила вышла из леса, двигаясь осторожно, словно раненый зверь. На ней было то же белое платье, волосы распущены. Но сегодня Максим смог разглядеть ее лучше. Она была бледной, почти прозрачной в сумерках. Под глазами — темные тени. Руки она прятала за спиной.
— Ты пришел, — сказала она. Не удивленно, а обреченно.
— Конечно пришел. — Максим встал. — Ты же знала, что приду.
— Знала. — Мила остановилась в нескольких шагах от него. — Они всегда приходят. Мужчины, которые слышат песню. Они не могут не прийти.
— Это не из-за песни, — возразил Максим. — Ну, не только из-за нее. Я хочу понять. Что ты имела в виду вчера? Почему ты опасна?
Мила медленно опустилась на землю, поджав ноги. Максим заметил, что она старается не касаться воды, хотя сидит в паре сантиметров от озера.
— Расскажи мне о себе, — попросила она вместо ответа. — Кто ты? Откуда? Почему приехал сюда один?
Максим сел рядом, оставляя между ними безопасное расстояние. И начал рассказывать. О музыке, которая когда-то была всем для него. О том, как постепенно терял связь с ней, как каждая новая композиция давалась все труднее, пока не превратилась в механическую работу. О пустоте, которая росла внутри, пока не заполнила все.
— А потом я услышал тебя, — закончил он. — И понял, что музыка не умерла. Я просто забыл, как ее слышать.
Мила слушала, не перебивая. Когда он замолчал, она долго молчала тоже. Потом тихо сказала:
— Ты хороший человек, Максим. Поэтому мне будет еще больнее.
— Больнее что сделать?
— Убить тебя.
Она сказала это так просто, буднично, что Максим сначала не понял. Потом рассмеялся — нервно, неуверенно.
— Это шутка?
— Нет. — Мила наконец посмотрела на него. В ее глазах стояли слезы. — Это проклятие. Проклятие моего рода. Каждая дочь в нашей семье рождается... другой. В полнолуние мы превращаемся в то, чем были наши предки. В русалок. И должны утопить мужчину. Иначе проклятие не отпустит, и мы останемся чудовищами навсегда.
Максим перестал смеяться. Он смотрел на Милу — на ее серьезное лицо, на слезы, которые медленно катились по щекам, — и понимал, что она не шутит. Она действительно верит в то, что говорит.
— Мила, — осторожно начал он. — Это невозможно. Русалки — это сказки. Проклятия не существуют.
— Не существуют? — Она горько усмехнулась. — Тогда объясни, почему я не могу выйти на солнечный свет? Почему моя кожа покрывается чешуей, когда я касаюсь воды при луне? Почему я пою песни, которых не учила, на языке, которого не знаю?
Максим молчал. Он искал рациональное объяснение, но в голову ничего не приходило.
— Это началось с моей прапрабабушки, — продолжала Mила, глядя на озеро. — Ее звали Марина. Она жила в деревне на берегу этого озера, больше ста лет назад. Была красавицей, все парни за ней ухаживали. Но она любила одного — Ивана, сына мельника. Они собирались пожениться.
Мила замолчала, собираясь с духом.
— Но был еще один человек, который хотел Марину. Богатый купец из города. Он предложил ее отцу большие деньги за дочь. Отец согласился. Марина умоляла, плакала, но ее не слушали. А Иван... Иван испугался. Испугался гнева купца, испугался за свою семью. И не стал бороться за любимую.
— И что случилось?
— В ночь перед свадьбой Марина пришла к этому озеру. Села на этот камень. — Мила положила руку на холодный валун. — И прокляла всех мужчин. Прокляла их за трусость, за предательство, за то, что они берут любовь, но не готовы за нее бороться. А потом бросилась в воду.
Максим почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Ее нашли только через три дня. Говорят, она лежала на дне с открытыми глазами, и лицо ее было спокойным. Но с тех пор каждая девочка в нашем роду рождается с проклятием. Моя прабабушка по материнской линии была первой. Потом моя бабушка, за ней мама. Теперь — я.
— Но твоя бабушка, мама... они...
— Убивали? — Мила кивнула. — Да. Бабушку я не знала, она умерла до моего рождения. А мама... В полнолуние она уходила к озеру. А утром в воде находили утопленника. Всегда мужчину. Всегда того, кто слышал песню.
— Это безумие, — прошептал Максим.
— Да. Но это правда.
— А ты? — спросил он. — Ты уже...
— Нет. — Мила обняла себя за плечи. — Мне двадцать три. Проклятие проявилось три года назад, в мой двадцатый день рождения. С тех пор каждое полнолуние я чувствую, как оно зовет меня. Как вода тянет. Как внутри просыпается что-то... голодное. Но я сопротивляюсь. Я не пою. Я прячусь в доме, запираюсь, привязываю себя к кровати. Делаю все, чтобы никто не услышал песню.
— Но я услышал.
— Да. — Ее голос дрогнул. — Четыре дня назад я почувствовала, что кто-то приехал. Чужой. И проклятие... оно обрадовалось. Оно захотело тебя. И я не смогла удержаться. Вышла к озеру и запела. Сама не хотела, но не смогла остановиться.
Максим шагнул к ней. Мила отступила.
— Не подходи. Пожалуйста. Чем ближе полнолуние, тем труднее мне контролировать себя. Я уже чувствую запах твоей крови. Слышу, как бьется твое сердце. И часть меня хочет... — Она зажала рот рукой.
— Мила, послушай. — Максим говорил медленно, стараясь сохранять спокойствие. — Даже если все это правда, должен быть способ. Способ снять проклятие. Твоя прапрабабушка не могла хотеть, чтобы ее потомки страдали вечно.
— Она не думала о потомках. Она думала только о боли. — Мила покачала головой. — Но ты прав. Способ есть. Мама искала его всю жизнь. Она ездила к знахаркам, к священникам, в библиотеки. И нашла упоминание в одной старой книге.
— И что там было написано?
— Что проклятие можно снять. Но для этого нужна жертва. Добровольная жертва любящего сердца. — Мила посмотрела на него. — Понимаешь? Кто-то должен умереть. По своей воле. Из любви.
Максим молчал. Ветер шумел в кронах деревьев, и где-то вдалеке ухнула сова.
— Моя мама пыталась, — тихо продолжала Мила. — Она любила одного человека. Моего отца. Рассказала ему о проклятии, попросила помочь. Он обещал. Сказал, что готов на все ради нее. Но когда дело дошло до дела... он испугался. Сбежал. И мама осталась одна, с проклятием и со мной в животе.
— Где она сейчас?
— Умерла, когда мне было пятнадцать. Утонула в этом озере. — Мила вытерла слезы. — Я не знаю, сама ли она... или проклятие забрало ее. Но с тех пор я живу одна. Жду, когда проклятие заберет и меня.
Максим подошел к ней. На этот раз Мила не отступила. Он взял ее за руки — они были ледяными, как вода озера.
— Я не сбегу, — сказал он. — Я помогу тебе. Мы найдем способ.
— Ты не понимаешь. — Мила смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах была такая тоска, что сердце сжималось. — Завтра полнолуние. У нас нет времени.
— Тогда мы будем искать всю ночь. Ты сказала, твоя мама нашла книгу? Где она?
— У меня дома. Но там... — Мила запнулась. — Последняя страница вырвана. Та, где описан ритуал. Мама говорила, что кто-то специально уничтожил ее. Кто-то, кто не хотел, чтобы проклятие было снято.
— Покажи мне эту книгу. Может быть, мы что-то придумаем.
Мила колебалась, но потом кивнула. Они пошли через лес, держась за руки. Максим чувствовал, как она дрожит — то ли от холода, то ли от страха. Или от надежды, которую боялась почувствовать.
Дом Милы стоял в самой чаще, почти скрытый деревьями. Маленький, покосившийся, с заколоченными ставнями. Внутри было темно и холодно. Мила зажгла свечи — электричества не было.
Книга лежала на столе, толстая, в кожаном переплете. Страницы пожелтели от времени, некоторые осыпались по краям. Максим осторожно перелистывал их, пытаясь разобрать старинный церковнославянский текст.
— Вот здесь, — Мила указала на страницу. — «О проклятии водяном и снятии оного».
Максим читал медленно, водя пальцем по строчкам. Текст был сложным, изобиловал архаизмами, но общий смысл улавливался. Проклятие, наложенное утопленницей, привязывало душу к воде. Каждое полнолуние связь усиливалась, превращая проклятых в существ, жаждущих крови. Единственный способ разорвать эту связь — добровольная жертва того, кто любит искренне и без страха.
— Дальше должно быть описание самого ритуала, — прошептала Мила, заглядывая через его плечо. — Но смотри.
Она перевернула страницу. Следующая была вырвана — остался только рваный край у корешка. А за ним шла уже другая глава, о совершенно иных проклятиях.
— Кто-то не хотел, чтобы это знали, — сказал Максим. — Но почему? Если это способ спасения...
— Может быть, кто-то из рода. — Мила отошла к окну, выглядывая в темноту. — Кто-то, кто считал, что мы заслуживаем этого проклятия. Или кто-то, кто боялся, что жертва окажется напрасной.
Максим продолжал изучать книгу, листая страницы в надежде найти хоть какую-то зацепку. И вдруг заметил на полях одной из страниц карандашную пометку. Почерк был женским, аккуратным: «Спросить у Агафьи Ивановны. Она помнит».
— Мила, смотри. Это писала твоя мама?
Девушка подошла, всмотрелась.
— Да. Это ее почерк. Агафья Ивановна... — Она нахмурилась. — Это та старуха, что живет на другом конце озера. Ей больше девяноста лет. Мама иногда ходила к ней, приносила продукты. Говорила, что Агафья много знает о старых временах.
— Она еще жива?
— Не знаю. Я не видела ее несколько лет. После смерти мамы я почти ни с кем не общалась. — Мила посмотрела в окно. — Но если она жива, то это наш единственный шанс. Надо идти к ней прямо сейчас.
— Сейчас? Но уже поздно...
— Завтра будет поздно. — В голосе Милы прозвучала сталь. — Полнолуние наступит завтра вечером. Если мы не узнаем, как провести ритуал, до заката... — Она не договорила, но Максим понял.
Они вышли из дома. Ночь стала еще темнее — облака закрыли звезды. Мила вела его по едва заметной тропинке вдоль берега. Максим спотыкался, цеплялся за ветки, но она двигалась уверенно, словно видела в темноте.
— Ты часто ходишь по ночам? — спросил он.
— Только по ночам и хожу. Днем я не могу. Солнечный свет... он обжигает. С каждым годом все сильнее. — Мила обернулась, и в свете его фонарика Максим увидел, как она грустно улыбается. — Скоро я совсем не смогу видеть день. Стану полностью ночным существом. А потом перестану быть человеком вообще.
— Мы не допустим этого.
— Ты очень уверен в себе, — заметила она. — Откуда эта уверенность? Ты же даже не веришь в проклятия.
Максим задумался.
— Не знаю, верю ли. Но я верю в тебя. В то, что ты страдаешь. И если есть хоть малейший шанс помочь, я должен попробовать.
Мила остановилась так резко, что он чуть не врезался в нее.
— Почему? — спросила она, не оборачиваясь. — Почему ты хочешь мне помочь? Ты знаешь меня всего два дня.
— Потому что... — Максим искал слова. — Потому что твоя песня вернула мне то, что я потерял. Способность чувствовать. А еще потому, что когда я смотрю на тебя, я вижу человека, который борется. Который не сдается, даже когда все против него. И это... это вдохновляет.
Мила медленно обернулась. На ее лице была странная смесь надежды и отчаяния.
— Не влюбляйся в меня, Максим, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Это только усложнит все.
— Боюсь, уже поздно, — ответил он, и сам удивился своей честности.
Они стояли на тропинке, в окружении темного леса и еще более темного озера, и смотрели друг на друга. Потом Мила шагнула вперед и обняла его — быстро, отчаянно, словно тонущий хватается за спасательный круг.
— Если мы не найдем способ, — прошептала она ему в грудь, — обещай, что уедешь. Обещай, что не придешь завтра к озеру. Я не хочу тебя убивать. Я не хочу, чтобы ты стал четвертым крестом на той поляне.
Максим обнял ее в ответ, чувствуя, как она дрожит.
— Обещаю, — солгал он. Потому что знал: даже если они ничего не найдут, он все равно придет. Не мог бросить ее одну с этим кошмаром.
Они шли еще минут двадцать, пока не увидели свет. Маленький домик стоял прямо у воды, такой старый, что казалось, он вот-вот развалится. Но в окне горела лампа.
Мила постучала. Долго никто не отвечал. Потом послышалось шарканье, и дверь приоткрылась. В щели показалось морщинистое лицо.
— Кто там? — хрипло спросила старуха.
— Агафья Ивановна, это я. Мила. Дочь Анны.
Дверь распахнулась шире. Старуха держала в руке керосиновую лампу, которая освещала ее лицо снизу, делая его похожим на маску.
— Милочка? — Она прищурилась. — Господи, как ты похожа на мать. Заходите, заходите. Ночь холодная.
Внутри пахло травами и старостью. Агафья усадила их за стол, поставила чайник на печку.
— Я знаю, зачем вы пришли, — сказала она, не дожидаясь вопросов. — Полнолуние завтра. И ты привела его. — Она кивнула на Максима. — Того, кто услышал песню.
— Вы знаете о проклятии? — спросил Максим.
— Знаю. — Старуха тяжело опустилась на лавку. — Я была девочкой, когда Марина утопилась. Помню тот день. Помню, как она шла к озеру в свадебном платье, которое сама себе сшила. Такая красивая была, такая гордая. А глаза — пустые. Словно душа уже ушла.
— Моя мама приходила к вам, — сказала Мила. — Искала способ снять проклятие. Вы ей помогли?
Агафья долго молчала, глядя в огонь печки.
— Помогла, — наконец сказала она. — Рассказала, что знала. Но это не спасло ее. Потому что она выбрала не того человека. Того, кто говорил о любви, но не чувствовал ее по-настоящему.
— Что нужно сделать? — спросил Максим. — В книге вырвана страница с описанием ритуала.
— Я знаю. Это я вырвала. — Старуха посмотрела на их удивленные лица. — Много лет назад, когда Аннушка принесла мне эту книгу. Вырвала и сожгла.
— Но почему? — Мила вскочила. — Это был единственный способ...
— Потому что ритуал опасен, — перебила ее Агафья. — Потому что он требует настоящей жертвы. Не просто слов о любви, а готовности отдать самое дорогое. И я видела слишком много людей, которые думали, что готовы, но в последний момент отступали. А когда отступаешь от начатого ритуала, проклятие становится только сильнее.
— Но у нас нет выбора, — сказал Максим. — Скажите нам, что нужно делать.
Старуха долго смотрела на него, словно пытаясь заглянуть в душу.
— В полнолуние, — начала она медленно, — когда луна коснется воды, проклятая должна войти в озеро. Тот, кто любит, должен войти следом. И когда она начнет превращаться, когда проклятие возьмет свое, он должен... — Она запнулась.
— Что? — прошептала Мила.
— Он должен позволить ей утопить себя. Не сопротивляться. Принять смерть добровольно, с любовью в сердце. И в момент, когда его душа начнет покидать тело, проклятие разорвется. Потому что оно питается ненавистью и страхом. А любовь, настоящая любовь, которая не боится смерти, — она сильнее любого проклятия.
В комнате повисла тишина. Только потрескивали дрова в печи.
— То есть я должен умереть, — сказал Максим.
— Да. — Агафья кивнула. — Но это должна быть настоящая смерть. Не игра, не притворство. Ты должен быть готов отдать жизнь. Только тогда проклятие отпустит ее.
— А если он умрет, — голос Милы дрожал, — что будет со мной?
— Если его любовь настоящая, ты останешься жива. Проклятие уйдет, и ты снова станешь обычным человеком. — Старуха помолчала. — Но если в его сердце есть хоть тень сомнения, хоть капля страха... вы умрете оба.
Мила закрыла лицо руками.
— Нет. Нет, я не могу. Я не могу просить его об этом.
— Ты и не просишь, — сказал Максим. Он взял ее за руки, заставляя посмотреть на него. — Я сам выбираю. Мила, я сделаю это.
— Ты не понимаешь! — Она вырвала руки. — Ты не видел, во что я превращаюсь. Это не красивая сказка о русалочке. Это чудовище. Я стану чудовищем, и я буду тебя топить, и ты будешь чувствовать, как вода заполняет легкие, как ты задыхаешься, как жизнь уходит... — Она задохнулась от рыданий.
Максим обнял ее, не обращая внимания на то, что она пытается оттолкнуть его.
— Я не боюсь, — сказал он. — Я боюсь только одного — что ты останешься с этим проклятием. Что будешь страдать. Что в конце концов оно сломает тебя, как сломало твою мать.
— Но я не хочу, чтобы ты умирал из-за меня!
— А я не хочу жить, зная, что мог спасти тебя, но не сделал этого.
Они стояли, обнявшись, и Агафья смотрела на них с печальной мудростью.
— Есть еще одна вещь, — сказала она. — Которую вы должны знать.
Они оба посмотрели на нее.
— Ритуал может не сработать. Даже если любовь настоящая, даже если жертва добровольная. Потому что проклятие старое и сильное. Марина вложила в него всю свою боль, всю ненависть. И иногда... иногда этого недостаточно. Одной любви недостаточно.
— Тогда что еще нужно? — спросил Максим.
Старуха встала и подошла к старому сундуку в углу. Порылась в нем и достала небольшой сверток, завернутый в выцветшую ткань. Развернула. Внутри лежал медальон на тонкой цепочке.
— Это принадлежало Марине, — сказала Агафья. — Иван подарил ей, когда они были еще детьми. Она носила его всегда. А когда топилась, сняла и оставила на берегу. Я нашла его на следующий день. Хранила все эти годы.
Она протянула медальон Миле. Тонкая серебряная цепочка, потемневшая от времени. Медальон был простым, без украшений, но внутри, когда Мила открыла его, была крошечная фотография. Молодая женщина и мужчина, обнявшиеся, смотрели в объектив. Она — с длинными темными волосами и глазами, полными надежды. Он — с мягкой улыбкой и опущенным взглядом.
— Марина и Иван, — прошептала Мила. — Да. За день до того, как все рухнуло. — Агафья вздохнула. — Видишь его глаза? Он уже тогда боялся. Боялся бороться, боялся потерять, боялся жить по-настоящему. Вот что убило Марину — не отказ, а трусость. Понимание, что человек, которого она любила, не любил достаточно сильно, чтобы рискнуть.
— Зачем вы показываете нам это? — спросил Максим.
— Потому что в ритуале нужен символ. — Старуха закрыла медальон и протянула его Максиму. — Символ той любви, что была предана. Когда войдешь в воду, держи его в руке. Пусть Марина увидит, что не все мужчины трусы. Что кто-то готов сделать то, на что не решился Иван. Может быть, это успокоит ее душу. Может быть, тогда она отпустит свой род.
Максим взял медальон. Металл был холодным и тяжелым, словно впитал в себя всю тяжесть прошлого.
— Спасибо, — сказал он.
— Не благодари. — Агафья покачала головой. — Я просто даю тебе шанс. Маленький шанс на то, что вы оба выживете. Но знай — боль будет страшной. Смерть в воде — одна из самых мучительных. Твое тело будет бороться, даже если разум согласен. Инстинкт выживания сильнее любых решений.
— Я справлюсь, — сказал Максим, хотя внутри что-то сжалось от страха.
— Посмотрим. — Старуха снова села. — Многие так говорили. Никто не справился.
Мила молчала. Она стояла у окна, глядя на темное озеро, и Максим видел, как напряжены ее плечи.
— Есть еще вопросы? — спросила Агафья.
— Да, — Мила обернулась. — Если... если он умрет, а проклятие не снимется. Что со мной будет?
— Ты станешь полноценной русалкой. Навсегда. Потеряешь человеческий облик, человеческий разум. Будешь жить в озере и топить каждого, кто подойдет к воде. Пока кто-нибудь не убьет тебя. — Агафья говорила без эмоций, просто констатировала факты. — Или пока озеро не высохнет. Что вряд ли случится при нашей жизни.
— Понятно. — Голос Милы был ровным, но Максим слышал, как она с трудом сдерживается.
— Тогда идите, — сказала старуха. — Вам нужно подготовиться. И, девочка, — она посмотрела на Милу, — если он действительно сделает это, если отдаст за тебя жизнь, не трать ее впустую. Живи. Живи за двоих. Это будет лучшей благодарностью.
Заключительную часть рассказа читайте тут: https://dzen.ru/a/aYxfDod5iDZ03feZ