Часть 1. ИДЕАЛЬНЫЙ МУЖ
Я сидела на холодном пластиковом стуле в коридоре поликлиники и смотрела на свои руки. На левом запястье болтался браслет с биркой. «Госпитализация». Слово гулко отдавалось в висках.
Какой-то мелкий сосудик, который вздумал лопнуть не вовремя. Врач сказала: «Голубушка, вам нужен покой. Никаких нагрузок. Две-три недели постельного режима. Кто вам помогать будет?»
Я уверенно ответила: «Муж».
Сейчас, глядя на эту бирку, я пыталась представить, как это будет. И не могла.
Мы прожили вместе двадцать три года. Паша. Сорок пять лет, а всё как мальчишка. Я привыкла, что он мягкий, уступчивый. В молодости меня это умиляло. Друзья завидовали: «Твой Паша — золото, никуда не ходит, всё по дому». Только они не знали, что «по дому» — это если я скажу. Не знали, что я сама вызывала сантехника, сама договаривалась с ремонтниками, сама решала, куда поедем в отпуск.
Я ревновала его к друзьям. Не как женщина — как капитан корабля. Мне казалось, Славка и Коля тянут его на дно. Выпивка, футбол, дурацкие разговоры в гараже. Всё это казалось мне инфантильным, пустым. Я боролась за качество жизни. И победила.
Сначала запретила рыбалку с ночёвкой. Потом — еженедельные походы в бар. Потом он сам перестал звонить Славке, потому что каждый раз после встречи я устраивала разбор полётов. Паша сдался быстро. Ему было проще уступить, чем объяснять.
К тридцати годам он превратился в идеального мужа. Он был всегда дома. Ждал меня с работы, покорно ел то, что я приготовила, смотрел те сериалы, которые нравились мне. Иногда я ловила его взгляд — остановившийся, пустой. Я думала: «Устал». Сейчас я понимаю — это была атрофия.
Часть 2. ВАКУУМ
Из поликлиники я ехала на такси. Водитель что-то говорил, а я смотрела в окно и чувствовала, как к горлу подкатывает липкий страх.
Дома Паша сидел в кресле с планшетом. Я села напротив.
— Паш, меня кладут в больницу. На три недели, может, больше.
Он поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то… испуг? Растерянность?
— А как же, — он запнулся. — А что готовить?
Мне стало смешно. Даже не смешно — жутко.
— Паш, не в этом дело. Мне нужна будет помощь, когда выпишут. Нужно принести, подать, сходить в аптеку.
Он кивнул. Семь раз.
— Я справлюсь.
Я легла в больницу во вторник. В среду он пришёл. Принёс пакет. Я развернула — кефир, плавленый сырок и батон. Я не ем плавленые сырки с института.
— Паша, ты купил то, что я просила? Курицу, гречку?
Он растерянно моргал.
— Я не нашёл. Там в магазине всё переставили. Я испугался, что ты голодная, купил хоть что-то.
Я промолчала. Выпила кефир.
На пятый день он перестал отвечать на звонки. Я звонила шесть раз — ничего. Сердце колотилось уже не от болезни — от ярости и ужаса.
— Алло? — наконец ответил он вечером. Голос был сонный.
— Ты где?
— Дома.
— Ты почему трубку не брал?
— Телефон разрядился, провод куда-то делся. Я не мог найти. Потом лёг поспать.
Я закрыла глаза. Провод от телефона лежал на полке в прихожей последние пять лет в одной и той же коробке. Я представила, как он ходит по квартире, смотрит, не видит, садится в кресло и засыпает.
На десятый день соседка прислала фото. Паша в местном баре со Славкой. Сидят, наклонившись друг к другу. Лицо у Паши было… живое. Я не видела его таким двадцать лет.
Злость была такой острой, что заболело сердце по-настоящему. Я не разрешала ему пить. Для чего? Чтобы через две недели без меня он побежал туда?
На пятнадцатый день позвонил врач и сказал, что выпишут в пятницу. Я набрала Пашу.
— Приедешь за мной? Вещи поможешь донести?
Тишина. Кашель.
— Лен, я не смогу. У меня спина. Я, наверно, потянул. И вообще как-то нехорошо.
— В смысле не сможешь? Ты на такси приедешь, тебе даже вести машину не надо!
— Я позвоню Коле? — неуверенно предложил он.
— Какому Коле?
— Славкиному брату. У него фургон.
У меня потемнело в глазах. Он предлагает вызвать чужого мужика с фургоном, чтобы забрать жену из больницы? Я лежала и смотрела в белый потолок. И вдруг меня отпустило.
Я вспомнила, как двадцать лет назад он предлагал съездить на Байкал. С палатками. С друзьями. Я скривилась: «Дикость, комары, неудобства». Он согласился. Мы поехали в санаторий, где он скучал и пил кислый нарзан.
Я вспомнила, как ему предлагали повышение, связанное с переездом в другой город. Я сказала: «Я не поеду в эту дыру, у меня тут карьера». Он отказался.
Я думала, что создала надёжный тыл. Я ошиблась. Я создала вакуум.
Часть 3. Я СТАРАЛСЯ
В день выписки я вызвала такси сама. Села в машину, положила сумку на сиденье. Водитель, крепкий мужчина лет пятидесяти, помог донести пакеты до подъезда.
— Осторожнее, — сказал он. — Давайте я до двери?
— Спасибо, не надо, — улыбнулась я.
Дверь открыл Паша. Всклокоченный, в мятой футболке. На плите — пустая кастрюля из-под пельменей. В комнате пахло застоявшимся табаком.
Я прошла на кухню, налила воды. Стояла у окна, смотрела, как отъезжает такси.
— Лен, ты не сердись, — забормотал он за спиной. — Я старался. Я суп сварил, но он подгорел. Я его вылил.
Он стоял посреди кухни, большой, седой, абсолютно беспомощный. Мой муж. Мой ребёнок. Мой крест.
Я вдруг подумала: если я сейчас слягу по-настоящему, кто подаст мне воды? Кто подаст таблетку? Он? Или мне звонить Коле с фургоном?
Я не воспитала мужа. Я вырастила тень. А теперь стою в этой тени, и мне холодно.
Знаете, говорят, женщина — хранительница очага. Я охраняла его так рьяно, что погасила всё. И греться теперь нечем.
Паша переминался с ноги на ногу и ждал вердикта. А я молчала. Потому что впервые за двадцать три года мне нечего было ему сказать. Я сама построила эту тихую гавань. Только забыла проверить, есть ли там воздух, чтобы дышать.