Не родись красивой 93
Не откладывая, Кондрат отправился в район. Он считал необходимым доложить обстановку немедленно: бывшее помещичье имение, повторные попытки взлома, наличие семенного фонда — всё это требовало внимания. В райкоме и милиции его выслушали внимательно. Обсуждение было коротким, деловым.
Решили на время усилить охрану складов, выставить дополнительные посты и попытаться взять взломщиков с поличным. Кондрат чувствовал, что дело это непростое, и отступать было нельзя. Слишком многое сейчас держалось на этих решениях — и порядок на местах, и доверие к власти, и его собственная судьба.
Воспользовавшись поездкой в город, Кондрат искал встречи с Матвеем. Он не видел его уже две недели, и это ожидание тяготило. Слишком многое было поставлено на карту, чтобы терпеливо ждать.Дело Ольги Комаровой, пусть и шло оно под чужой, роковой фамилией Потаповой, не выходило у него из головы ни днём, ни ночью.
Он отправился искать Матвея днём, под благовидным предлогом служебной необходимости.
Встретились они на ходу, почти случайно, в узком коридоре между кабинетами. Матвей шёл быстро, с папкой под мышкой, бросил на Кондрата короткий, настороженный взгляд и сразу понял, зачем тот пришел. Остановились буквально на несколько секунд — больше себе позволить было нельзя.
— Похоже, ваша Ольга не врёт, — прошептал Матвей, не поднимая глаз и будто продолжая идти.
Эти слова ударили сильнее любого крика. Кондрат почувствовал, как внутри что-то резко сжалось, а потом медленно, осторожно начало отпускать. Он не задал ни одного вопроса, но Матвей, будто понимая его без слов, продолжил так же тихо и быстро:
— На шерстяной фабрике всё подтвердили. Рабочая профессия. Никаких особых связей, никаких подозрительных знакомств. Работала исправно, без нареканий.
Кондрат слушал, боясь даже вдохнуть глубже, чтобы не выдать волнения.
—Когда перевели помощником счётовода,, добавил Матвей,, и вовсе никаких сомнений не возникло. Выказывала лояльность советской власти, говорила правильно. Относилась к делу ответственно, как человек, которому важно общее дело, а не своя выгода.
Он наконец взглянул на Кондрата — коротко, внимательно, словно проверяя, понял ли тот главное.
— Так что… бумага твоя легла к месту, — почти беззвучно закончил Матвей.
— Я очень тебе благодарен, — быстро говорил Кондрат Матвею, стараясь, чтобы голос звучал. — И рад, что вы не бросаете дела на самотёк, а разбираетесь в каждом человеке по-настоящему, внимательно, по совести.
Он прекрасно понимал, что лукавит. Слишком хорошо знал, как часто «внимательность» подменялась формальностью, а совесть — инструкцией. Но сейчас важны были не истины, а результат. Нужно было поддержать Матвея, дать ему почувствовать значимость собственной роли и, если получится, подтолкнуть дело к ускорению.
— Я и так всё для этого делаю, — отрезал Матвей, и в его голосе уже звучало раздражение.
Кондрат тут же закивал, будто соглашаясь с каждым словом, крепко пожал руку товарищу, задержав её чуть дольше обычного, и ещё раз поблагодарил — без просьб, но с таким видом, будто благодарность эта была искренней и глубокой. Он понимал: надавишь — оттолкнёшь. Здесь нужно было тонко, почти незаметно.
— Ладно, мне пора, - быстро проговорил Матвей. И пошёл дальше, не оборачиваясь.
Расставшись, Кондрат вышел на улицу. Город жил своей обычной, жизнью: люди спешили, не глядя друг на друга, воздух был холоден и прозрачен, словно вымытый ветром. И впервые за долгое время Кондрат позволил себе осторожную мысль — не надежду даже, а её тень: дело Ольги действительно сдвинулось.
То, что удалось отправить его на пересмотр, уже было немалым. А если её признают не барской дочерью, а представительницей рабоче-крестьянской прослойки, человеком труда, «своим», — тогда откроются другие возможности. Он знал, что впереди ещё множество препятствий, что каждое решение может повернуться как угодно, но сейчас в нём жило редкое, почти забытое чувство: он сделал всё, что мог.
**
Под видом бригады плотников в Сосновку приехали милиционеры. Держались они так, будто прибыли сюда надолго и всерьёз. Со стороны всё выглядело обыденно, по-деревенски: люди приехали подправить двор, подлатать крышу.
Кондрат тоже поселился в этой деревне. Домой он возвращался редко, чаще ночевал здесь же, в конторе. Он считал необходимым быть на месте, видеть всё своими глазами, чувствовать деревню изнутри — по разговорам, взглядам, паузам.
По селу пустили слух, что Кондрат Фролыч проводит проверку документов и всего имеющегося хозяйства. Слух этот быстро разошёлся и осел в людских головах. Говорили о нём шёпотом, переглядывались, кто-то начинал волноваться, кто-то делал вид, что ему всё нипочём. Кондрат и впрямь проверял всё: сверял записи с реальностью, заглядывал в амбары, считал мешки, осматривал инвентарь. Он много разговаривал с колхозниками — не торопясь, без нажима, будто между делом. Слушал, задавал простые вопросы, иногда возвращался к одному и тому же, проверяя, не меняются ли ответы. Подмечал каждую мелочь: интонацию, взгляд, заминку, лишнее слово.
Днём новая плотницкая бригада шла на животноводческий двор. Стучали молотки, скрипели доски, пахло свежей стружкой и сырым деревом. Работа шла споро. А ночью те же самые люди, сменив рабочий шум на настороженную тишину, зорко стерегли колхозное добро.
Спать приходилось мало. Кондрат не высыпался, чувствовал, как усталость давит на плечи, но сознательно гнал её прочь. Он знал: именно сейчас нельзя расслабляться. И эта напряжённая, выматывающая бдительность дала свои плоды.