Огромный высотный дом впечатлял только приезжих. Местные давно привыкли к великолепному строению, как привыкают местные египтяне ко своим величественным пирамидам. Чего на них смотреть – все равно там никогда не жить.
Поднялись на лифте. Зашли в просторный, прохладный холл. Дева позвонила в дверь, и ей мгновенно открыла другая сердитая тётенька. Ну… один в один, как та, что была в ЗАГСе. Только на той тетеньке надет строгий костюм, а на этой поверх костюма еще и передник.
- Любовь Степановна, ну где же вы пропадали, Степан Сергеевич сердится, - строго, но с нотками участия прокукарекала тётя в фартуке.
- Ах, Наталья, не нагнетайте, - Любовь Степановна устало махнула рукой и подтолкнула Василия, - ну что ты, проходи. Знакомиться с папой будем.
У Натальи полезли глаза на лоб. Видимо, она ожидала видеть кого угодно, но не «это». Вася старался держать себя непринужденно, ибо он никогда не видел таких квартир. Здесь было столько места… Как в кинотеатре, ей богу. И пахло вкусно, то ли апельсинами, то ли шоколадом, то ли нафталином, как в музее. Картины в золочёных подрамниках, иконы, голые женщины в мраморе и без мрамора, даже в бронзе одна попалась.
- Твоё пианино? – поинтересовался Василий у невесты.
- Это рояль, молодой человек, - брезгливо процедила (надо же, и эта цедит) тётя в фартуке.
Василий уже не обращал внимания на брезгливость в голосе неадекватного обслуживающего (он ведь правильно понял, да?) персонала. Впереди маячит перспектива пострашнее – папа Любови. (Или Любви?) Василий оробел, когда прошел в огромную гостиную, в которой просто доминировал красные и золотые тона.
Папа Любы оказался внушительным мужчиной, и, конечно, в костюме. С галстуком. Товарищем этого папу назвать было сложно, скорее господином. Он как сидел в кресле, нога на ногу, подпирающие брюшко, в левой руке длинная сигарета – так и остался сидеть.
- Ну вот, папа, поздравь нас, мы теперь муж и жена. Василий, покажи папе свидетельство о браке.
Василий суетливо вынул из кармана сложенное вчетверо свидетельство.
Папа даже глазом не моргнул.
- Ну, все тогда. Теперь ты можешь передать своему Коленьке, что не судьба.
Отец ухмыльнулся, загасил окурок в хрустальной пепельнице. Подлил из красивой коньячной бутылки в красивую посудину коньяка и жестом подозвал к себе жениха.
- Выпей, Вася, за своё счастье. Выпей, выпей, не стесняйся. Вот. Так. Лимончик. Ага. Молодец.
Василий крякнул и сразу куда-то поплыл.
- И где ты работаешь, Вася?
Вася стал дерзким и смелым.
- В "строймонтаже".
- И сколько зарабатываешь?
- Двести!
- Очень достойно. Очень. Я, признаюсь, даже польщён! Ну… - господин не без усилий поднялся с кресла, - благословляю вас, дети. Живите долго и счастливо. Люба, можешь забрать свои вещи и подарки. Ты ведь понимаешь, что жена должна жить на территории супруга.
Люба вспыхнула вдруг, даже уши её, аккуратненькие, изящные такие ушки, загорелись кумачовым пламенем.
- Папа, ты не понял…
- Это ты не поняла, - господин мгновенно изменил свою мягкую, барскую осанку и внезапно превратился в жёсткого товарища с ледяным взглядом, - ты не поняла, Люба. Ты решила поиграть в жизнь? Ты вообразила себя очень взрослой и очень умной, настолько взрослой и умной, что мои рекомендации воспринимать не пожелала. Мало того, в пику мне и Николаю нашла на помойке этого… Васю… Так вот, дорогая. Ступай. Ступай, ступай.
- Куда? – ошалела Люба.
- К е… , к Васе, куда еще. Об университете забудь, я пальцем не пошевелю ради твоего там восстановления. Да и Николай тоже ничего не сделает – он же не дурак, делать что-то для шмакодявки, которая ни на грош не ценит его участие. О деньгах – забудь. О квартире этой – забудь. Друзья твои быстренько разбегутся в разные стороны. И Вася – тоже, я уверен. Ему тоже такая дрянь, как ты, не нужна. Прощай!
- Папа… Я пошутила…
- А я – нет. Господин повернулся к Любе спиной, - Пшла вон.
Вот так все и началось. Ну, конечно, сначала Люба кричала на Василия, приказывала ему отвязаться, посылала его далеко и надолго.
Потом брякнулась на скамейку в сквере и расплакалась:
- Я так есть хочу, с утра маковой росинки во рту не было. Что ты стоишь, образина? Я из-за тебя этой швабре из загса все «диоры» отдала, да на них два месяца жить можно было, понимаешь?
Она плакала, что впопыхах забыла собрать шмотки, а с продажи таких шмоток можно вообще целый год в ресторанах питаться! И вообще, можно нормально жить, хату снимать, и вообще!
- Она снова встала и пошла к телефонной будке. Василий следовал за ней.
- Отойди! – шикнула она, опустила в щель автомата монетку, потом её лицо резко с угрюмого поменялось на озорное, - привет, крошка-малышка, можно у тебя кости кинуть на недельку? Да? Окей! Нет! Капусты нет, но обещаю достать! Окей, жди!
Выскочила из будки уже счастливая.
- В общем так, гуляй, Вася, свободен, как ветер в поле. Бумагу о разводе пришлю по почте.
Люба легко, как пташечка, развернулась, и, размахивая на ходу своей сумочкой, улетела в неведомые дали. Туда, где её ждала такая же, наверное, как Люба, стрекоза - крошка - малышка. Ну что ж, будет чё мужикам на работе рассказать.
- Они, такие: привет, Васёк, как дела? А я им: вот, женился в субботу.
Вот диву даваться будут. А если сказать, что невеста из высотки, в ЗАГСе «Диорами» какими-то расплачивалась, а потом сбежала... Не, на смех поднимут. И матери тоже не надо ничего рассказывать, та вообще в обморок упадёт. Да ну её, эту Любку к ляду! Где я ей «Диоры» достану? Меня к «Березке» и на пушечный выстрел не пустят.
Конечно, Василию было немного грустно. Ради Дня Рождения и Дня Бракосочетания могла бы Люба хоть в поцеловать, что ли? Что с неё, убыло бы? Но откуда Любе знать про Васин День Рождения? Вот, коньяку хапнул, и радуйся! Ишь, раскатал губу, женился он, понимаешь. Много ты понимаешь - такие девушки за слесарей не выходят. Такие вон, перед всесильными папашами фордыбачат, Николаев динамят... Забудь, как страшный сон и иди домой. Жених...
И Вася пошел домой. И конечно, ничего и никому не сказал, потому что вся эта история больше походила на сказку о капризной принцессе, а не на быль, случившуюся в СССР в самое застойно-благодатное время.
Он тихонько открыл дверь квартиры, тихонько пробрался на кухню, где тихонько-тихонько, чтобы не разбудить маму, полазил по кастрюлькам, нашел котлетки, положил их на хлеб и слопал, практически не жуя. Потом на цыпочках прокрался в свою комнатушку, снял костюм, повесил его на плечики и рухнул в кровать. Перед Васиными глазами ярким калейдоскопом кружились события прошедшего дня, мешали заснуть, мерещилось что-то мечтательно-семейное, потом в сладкую дрёму влез господин в галстуке и погрозил Васе кулаком.
Вася пытался объяснить Любиному папаше, что он вовсе не при делах, и вовсе не виноват, это Люба всё придумала, но откуда-то вынырнул милиционер, представился Николаем и сообщил, что засадит Васю в тюрьму за воровство чужих невест. А Люба кружилась белым мотыльком и хохотала. И показывала Василию язык.
- Нахалка, - отчётливо ответил ей Василий и окончательно уснул.
В Феврале, как раз перед красным календарным днём, когда мужики получили от профсоюза подарки, а так же премии к празднику, в каптерку залетел комсорг Витя Кузнецов и грозно сказал:
- Василий, к начальнику. Из милиции звонят!
Василий ужасно испугался. Вот так раз - из милиции! Да он ведь ничего такого...
В трубке - жестяной говорок, не терпящий никаких возражений:
- Хрусталёв Василий Степанович?
- Да, я...
- Хрусталёва Любовь Степановна кем вам приходится?
У Василия подкосились ноги. Вот оно - доигрались. Сейчас начнётся кино про немцев.
- Же... женой...
- Проедете по такому-то адресу и не забудьте взять с собой соответствующие документы.
Василий забыл даже спросить, что такое случилось с Любой. Ему казалось, что сейчас какой-нибудь угрюмый лейтенант проводит его в ледяное подземелье, где на каталке под простынёй будет лежать ледяное тело. И ледяные ноги с посиневшими пальцами, на которые не хватило простыни, будут свидетельствовать о том, что Любы больше нет в живых.
- Вот, - горестно прошептал Василий, - вот, стрекоза ты, стрекоза. Даже не пожила толком... Эх...