Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 145
Бушмарин, дремавший в ординаторской на маленьком диванчике, который невесть кто и откуда сюда притащил, встрепенулся от скрежета тормозов во дворе. Он лишь потянулся к бокалу с чаем, как в дверь стремительно вошла медсестра Касаткина.
– Лавр Анатольевич, поступил тяжелый «трёхсотый». Снайпер, контузия, множественные осколочные. В шее – инородное тело. Эльвира Николаевна его уже осматривает.
– Благодарствую, сударыня, – осклабился капитан. – Что ж, поспешим, помолясь, – отозвался Лавр Анатольевич, споро накидывая халат. Все думы о надменной Светловой, что терзали его с недавней встречи, отступили перед ясностью долга.
В смотровой царило сосредоточенное безмолвие. На столе лежал боец, лицо его было покрыто пылью и пятнами засохшей крови. Военврач Светлова склонилась над ним, осторожно пальпируя шею. Рядом, занимаясь своей аппаратурой, хлопотал анестезиолог Пал Палыч Романенко, которого с первого дня знакомства Бушмарин оценил, как «маленького, юркого человечка с вечно испуганными глазами за толстыми линзами». Он даже хотел придумать ему прозвище «Акакий Акакиевич Башмачкин», но решил, что и Пал Палыч тоже сойдет.
– Что имеем, сударыня? – спросил Бушмарин, подходя и поглядывая на рентгеновский снимок на неготское.
– Имеем, Лавр Анатольевич довольно сложный случай, – как всегда не поддерживая залихватскую манеру общения старшего коллеги, отозвалась Эльвира, не поднимая глаз от раны. Голос ее был ровен и холоден. – Боец отработал на позиции, попал под шквальный артобстрел. Один осколок – под нижней челюстью. А второй – сюрприз, – она указала пинцетом на боковую поверхность шеи, где из отекших тканей торчал темный, короткий предмет. – Судя по всему, самый обыкновенный строительный гвоздь. Засел на уровне второго шейного позвонка. Рентген показывает – остановился буквально в двух миллиметрах от позвоночной артерии. Одно неверное движение – и нам останется лишь констатировать мгновенную и невосполнимую утрату.
Бушмарин хмыкнул, машинально проводя рукой по усам. Снимок был красноречивее любых слов. Гвоздь, похожий на черную запятую смерти, замер в опаснейшей близости от жизненно важного сосуда. Челюсть, к удивлению, была цела, осколок повредил лишь мягкие ткани, да и то незначительно.
– Юноша пребывает в сознании? – осведомился он.
– Пока еще да. И, что примечательно, более удивлен фактом эвакуации, нежели наличием в своем теле строительного инвентаря, – сухо заметила Светлова. – Пал Палыч, как с анестезией?
– У меня все готово. Можем поставить местную или общую, как вы решите, – ответил Романенко. – Но сразу хочу предупредить, коллеги: гвоздь засел очень глубоко, рядом кость. Если станете оперировать под местной седацией, боюсь, она не сильно справится, это может привести к шоковому состоянию.
– Что скажете, Лавр Анатольевич? – спросила Эльвира, взглянув на Бушмарина. В ее взгляде не было вызова, только ясное понимание задачи. У капитана возникло четкое ощущение, что если бы не его присутствие, Светлова сама бы справилась. Она, не дождавшись ответа, вдруг задала новый вопрос:
– Вам удобнее работать с электронно-оптическим преобразователем? Или будете ассистировать?
Столь прямолинейная деловитость на миг заставила Бушмарина замереть. Коллега предлагала ему выбор, признавая его квалификацию, но прозвучало так, словно она тут главный хирург, а не он, и именно ей надлежит руководить операцией. Это был тонкий момент, и Лавр Анатольевич, скрепя сердце, отдал должное ее такту.
– Покорнейшее прошу вас, сударыня, позволить мне скромно ассистировать. Как вы недавно соизволили выразиться, мои действия были в некотором роде неточны, – выдавил он, подбирая самые нейтральные слова. – Посему прошу вас показать, как следует действовать правильно.
– Прекрасно, – коротко кивнула она, будто и не заметила его словесных усилий. – Тогда начинаем.
Работа закипела. Под холодным светом ламп, под гудение аппаратов, писк кардиомонитора, шипение, – на бойца надели кислородную маску, зазвучали сдержанные команды, словесная перепалка мгновенно прекратилась, вся медицинская бригада стала единым механизмом. Бушмарин, подавая инструменты и отводя ткани, неотрывно следил за руками Светловой. Тонкие, сильные пальцы с невероятной осторожностью обнажали металлический стержень, работая в считанных миллиметрах от артерии.
В самый напряженный момент, когда гвоздь, наконец, дрогнул и начал медленно выходить из плоти, боец не выдержал. Из его горла вырвался короткий, сдавленный стон. И сразу же, хрипло, сквозь стиснутые зубы, последовало:
– Извините… что себе это позволил… Просто… трое суток не спал.
В операционной на секунду повисла тишина. Даже Романенко замер. Бушмарин, встретившись взглядом со Светловой, увидел в ее карих, всегда таких холодных глазах быстрое, почти неуловимое движение – вспышку чего-то человеческого, глубокого, что моментально погасло, уступив место профессиональной сосредоточенности.
– Никаких извинений, боец. Терпи, уже почти, – тихо, но твердо сказала Эльвира, и в ее голосе впервые зазвучали не сталь и лед, а какая-то иная, глубокая теплота.
Гвоздь, наконец, со звоном брякнулся в металлический лоток. Следом извлекли и осколок из-под челюсти. Основная опасность миновала. Пока Светлова зашивала раны, Бушмарин стоял в стороне, чувствуя странную опустошенность, смешанную с каким-то острым, незнакомым чувством. Он вспомнил ледяное спокойствие Лики в день краха и сравнил его с этой сдержанной, но подлинной человечностью, только что мелькнувшей во взгляде Эльвиры Николаевны. Его теория о врожденном женском коварстве дала еще одну трещину.
На следующее утро, совершая обход, Бушмарин застал у палаты снайпера оживленную сцену. Молодой боец с бинтом на шее, уже сидел на койке и с жаром сквозь стиснутые зубы, которые пришлось скрепить проволокой, чтобы минимизировать возможность движения, о чем-то говорил санитару. Увидев капитана, сразу замолчал, вытянувшись.
– Вольно, вольно, гренадёр. Как самочувствие? – осведомился Лавр Анатольевич.
– Спасибо, товарищ капитан, отлично! – бойко ответил снайпер. Глаза его горели лихорадочным блеском. – Докторша сказала, всё чисто. Так что можно меня отправлять обратно на позиции, я готов. Парни ждут, без меня там…
– Сие совершенно исключено, голубчик, – холодно оборвал его Бушмарин. – Раны свежи, риск инфицирования велик. Вам предписаны покой и наблюдение. Или вы полагаете, будто на передовой кто-то будет вам капельницы ставить и пилюли по часам давать? Не говоря уже о регулярных перевязках. А может быть, вы желаете заполучить инфицирование ранения, и вместе с этим множество самых нелицеприятных осложнений?
Лицо бойца помрачнело, но спорить он не посмел. Однако уже к вечеру того же дня Бушмарину доложили, что новоприбывший пациент не находит себе места: помогает санитарам перетаскивать тюфяки, чинит стулья в столовой – словом, «столярничает», как выразилась Касаткина, с неодобрением сообщая об этом капитану.
– Не может сидеть без дела, – резюмировала она. – И, полагаю, недолго задержится у нас.
Пророчество медсестры сбылось быстрее, чем можно было ожидать. Через три дня, зайдя в палату, Бушмарин обнаружил аккуратно заправленную пустую койку. Снайпер исчез, оставив лишь записку на тумбочке: «Спасибо за починку. Вернулся в строй. Обязуюсь беречь шею».
Лавр Анатольевич стоял, сжимая в руке этот клочок бумаги, и чувствовал, как внутри него борются противоречивые чувства. Глупая, отчаянная мужская удаль, граничащая с безумием. И… восхищение. То самое, в котором он боялся себе признаться. Этим мальчишкой, не издавшим звука на операционном столе. И той, что его спасла – бесстрастной, железной Эльвирой Светловой, в глазах которой на миг блеснуло настоящее сострадание.
Вечером, когда основная суета улеглась, он неожиданно для себя застал Светлову в небольшой подсобке, служившей импровизированной лабораторией. Она изучала под микроскопом что-то на предметном стекле.
– Поздравляю с успешным возвращением вашего пациента в строй, сударыня, – произнес Бушмарин, останавливаясь в дверях. Фраза вышла более официальной, чем он планировал.
Эльвира оторвалась от окуляра, взглянула на него. В полумраке комнаты ее лицо выглядело усталым и спокойным.
– Мы лишь дали ему такую возможность, – ответила она просто.
– Вышло так, что я был неправ в одном своем предположении, – неожиданно для себя сказал Бушмарин, переходя на чистый, лишенный архаизмов язык. – Тогда. Насчет вашей… исключительной холодности. Вы проявили к тому бойцу… участие.
Светлова помолчала, отложив пинцет.
– Холодность в нашем деле – не чувство, Лавр Анатольевич. Это инструмент. Как скальпель. Им не ненавидят и не любят. Им работают. А чувства… остаются внутри. Иначе сойдешь с ума. Тот снайпер извинился за то, что застонал от боли. После трех суток без сна и со гвоздем в шее. Вот что мужество. А не моя способность сдерживать эмоциональный тремор. Это – просто профессия.
Она снова посмотрела на него, и в этот раз Бушмарин не видел в ее взгляде ни оценки, ни анализа. Только усталую, тяжелую правду.
– Я… понимаю, – тихо сказал он и, к собственному изумлению, обнаружил, что это не пустые слова.
– Рада это слышать, – кивнула Эльвира и снова повернулась к микроскопу, давая понять, что разговор окончен.
Бушмарин вышел в коридор. Образ Лики, столько месяцев жгущий его изнутри ледяным пламенем предательства, вдруг потускнел, отступил. Его место начала занимать другая картина: темный гвоздь на рентгеновском снимке, сжатые от боли губы молодого солдата и твердые, уверенные руки женщины, который он так отчаянно пытался не доверять. Его личная война, которую вел против всего женского рода, внезапно потеряла четкость фронтов. Враг расплылся, оказался не монолитом, а сложной, неоднозначной реальностью, где находилось место и подлости, и высочайшему, стоическому мужеству. И Лавр Анатольевич с горечью и облегчением одновременно осознал, что крепость его ненависти не просто трещину. В ней появилось… нечто вроде калитки. И он сам, не зная еще как и зачем, стоял на их пороге.
Вскоре спокойствие нарушили тревожные голоса. Бушмарин поспешил в приемное отделение. Все личные думы и метания мгновенно отсеклись, как скальпелем. Пока военврач быстро шёл, на ходу натягивая халат, он почти столкнулся в дверях с выбегавшей из лаборатории Светловой. Их взгляды встретились на миг – и в них не было ни вчерашней вражды, ни сегодняшней неловкой попытки понять. Было лишь полное, абсолютное совпадение цели. Дальше поспешили вместе.
В приёмном всё было, как всегда. Хаос привычно обрел чудовищно ясные черты. Носилки, кровь, приглушенные стоны. И тихий, надтреснутый голос старшей медсестры Галины Николаевны:
– Лавров Анатольевич, поступили гражданские из села Луговинка.
– Принято, работаем, – он быстро подошёл к ближайшему из лежавших на носилках, это был лежал пожилой мужчина лет семидесяти пяти в темной, порванной одежде.
– Что случилось, отец? – спросил Бушмарин, оставив свою гусарскую браваду.
– Похороны у нас были… – выдавил пациент. – Отпевали соседа на кладбище. Шли его хоронить, и по нам ракетами ударили.
Слова повисли в воздухе, густом от запаха йода, пыли и крови. Бушмарин встретился взглядом со Светловой. В ее глазах, всегда таких ясных, мелькнуло что-то плотное, – кажется, невысказанная ярость, обращённая к нелюдям, которые бьют по гражданским.
Раненых распределяли молча. Старик с осколком в боку. Женщина, прижимавшая к груди окровавленную, наспех перевязанную шарфом руку. Двое мужчин средних лет без сознания. В стороне, у стены, укрытый по самую голову чей-то телогрейкой, – неподвижная фигура в темном облачении. Возле него, с трудом держась на ногах, стоял молодой паренек в подряснике, лицо его было белым, как мел.
Когда Бушмарин подошёл и спросил, кто это лежит, мальчишка ответил трясущимися губами.
– Батюшка… отец Тихон… не успел… – лепетал он, невидящими глазами глядя на военврача. – Мы только из церкви вышли… гроб несли… Он шел впереди, крест держал, молитву читал… И вдруг свист… Он на меня упал… Все кричали…
Доктор Светлова, уже осматривавшая женщину с раненой рукой, резко обернулась. Ее голос, всегда такой ровный, прозвучал сдавленно:
– Священника? Убили прямо на похоронах?
Паренек в подряснике кивнул, и по его грязным щекам потекли слезы.
– Отец Тихон… настоятель Успенского храма… Из Лебяженки его специально пригласили, хоронить… А теперь… его самого…
Бушмарин отвернулся. В горле встал ком. Он многое повидал с момента прибытия в прифронтовой госпиталь. Но чтобы такое… Это была зверская попытка убить саму память, возможность проститься, обрядить по-людски уход в небытие. Ударить по тем, кто хоронил уже оплаканных, в спину, когда несли гроб под крестом. Его философия, личная война с женским миром показалась сейчас мелкой, ничтожной игрой перед лицом этой простой, варварской, абсолютной жестокости.
Он посмотрел на Светлову. Она уже склонилась над раненой женщиной, быстро накладывая жгут. Но её губы были крепко сжаты. В этом молчаливом напряжении Бушмарин прочел то же самое, что клокотало сейчас в нем самом: не просто профессиональный долг, а яростную, неистовую потребность что-то противопоставить этому абсурдному злу. Не спасти уже убитого батюшку – но отвоевать у смерти тех, кого еще можно было.
– Пал Палыч! – крикнул Лавр Анатольевич, и голос его сорвался на незнакомую, хриплую ноту. – Готовь вторую операционную! Светлова, берете женщину и старика! Остальных – ко мне! Работаем!
Вновь они разошлись, но уже не как враги или соперники. Как соратники, объединенные не уставом, а чем-то более древним и страшным – общей яростью против бессмысленной смерти, упавшей с неба на людей с гробом и крестом в руках. Лед в душе Бушмарина, сковавший ее семь месяцев назад, не растаял. Он треснул под тяжестью нового, невыносимого знания, и из трещин хлынула не вода, а расплавленный металл ярости и решимости.
Когда через час, выйдя из операционной с затекшими руками, он увидел Светлову, опирающуюся о косяк двери и смотрящую в темноту начинающейся ночи, не стал подбирать слов. Просто встал рядом. Молча.
– Значит, не только на передовой, – тихо, без интонации, произнесла она. – И не только по солдатам.
– Значит, да, – так же тихо ответил Бушмарин. В этом коротком обмене фразами не было места ни его гусарским ужимкам, ни ее холодной аналитике. Только голая, неприкрытая правда того ада, в котором они оказались. И странным образом, в этой правде, горькой, как полынь, ему стало дышаться немного легче. Потому что он был в ней не один.