Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 144
День в отделении неотложной помощи клиники имени Земского начался, как обычно, – с тихой суеты ночной смены, передающей дела утренней. Я заканчивал просмотр ночных карт, когда Катя Скворцова постучала и сообщила о прибытии нового пациента.
– У нас сегодня Ольга Великанова дежурит. Пусть она его примет, – сказал я.
– Прости, Борис, – старшая медсестра одна из немногих, кого я после назначения на должность завотделением попросил обращаться ко мне на «ты», в том числе в присутствии подчиненных. – Там пациент, кажется, непростой. Я имею в виду...
– Какой-нибудь депутат или чиновник? – перебил я, уточняя.
– Нет, мне кажется, он не из бюрократов, просто скандалист. Особого внимания к себе требует.
– Ладно, давай посмотрим, что там за тип такой, – сказал я и вышел за Скворцовой из кабинета. Вообще у нас не принято, чтобы старшая медсестра лично приходила звать доктора к пациенту. Обычно этим занимается администратор. Ну, видимо, Катя оказалась рядом. Ей было проще дойти до меня, чем возвращаться в регистратуру.
Мужчина, пятьдесят два года, вошел в смотровую не спеша, опираясь на косяк двери. Вид – классический «рабочий человек»: крепкое телосложение, некогда мощные плечи, короткая стрижка с проседью, лицо с крупными, усталыми чертами. Но при этом, судя по его дорогой одежде, занимает какую-то руководящую должность. Возможно, в строительной или транспортной компании. Причем путь наверх проложил себе умом и трудолюбием. Представился:
– Здравствуйте, доктор. Меня зовут Николай Петрович Каргополов.
Я представился в ответ и спросил, что его беспокоит.
Услышал краткий ответ: желудок. Его история была, на первый взгляд, простой и логичной. Две недели – жжение за грудиной, будто глотнул раскаленного песка. Тяжесть после любой еды, даже после овсянки. Металлический, неприятный привкус во рту по утрам. Периодическая тошнота. Боль – не кинжальная, не острая, а тупая, размытая, терпимая. Вердикт он вынес сам: обострение гастрита. Наверняка нервотрепка на работе.
Далее я поинтересовался, какие меры он предпринял, чтобы облегчить свое состояние. Оказалось, перешел на «щадящий режим»: кашки, супчики, паровые котлеты. Вычеркнул кофе, табак и, с тяжелым вздохом, вечернюю рюмку. Начал пить антациды – те самые, что рекламируют по телевизору, – и волшебные таблетки «от желудка», которые посоветовал сосед по гаражу, «они ему всегда помогают».
В первые дни наступило облегчение. Ожог за грудиной стихал, тяжесть отступала. Николай Петрович внутренне похлопал себя по плечу: правильно диагностировал, молодец. Но потом симптомы вернулись, да еще и с подкреплением. К жжению добавилась странная, изматывающая слабость. Раньше он взлетал на пятый этаж своей «хрущёвки», не задумываясь, а теперь приходилось останавливаться на третьем пролете, ловя ртом воздух, в котором, как ему казалось, стало меньше кислорода. Дважды, сидя вечером в кресле, Каргополов ловил себя на ощущении, что не может вдохнуть полной грудью. Списал это на нервы и на «голодный паёк» – «организму на такой скудной пище долго не продержаться, энергии не хватает». Но сегодня утром, глядя в зеркало на свое необычно бледное, землистое лицо, он все же позвонил в регистратуру, а потом, махнув рукой на работу, приехал к нам.
Осмотр на первом этапе ничего криминального не выявил. Живот мягкий, при пальпации болезненность в эпигастрии была, но несильная, разлитая. Однако меня насторожило несоответствие: жалобы – на дискомфорт, а общее состояние говорило о чем-то более серьезном. Бледность кожи и слизистых, чуть влажные ладони, пульс учащенный, нитевидный. Слабость, с которой он двигался, была не от недостатка калорий. Это была слабость на клеточном уровне.
– Николай Петрович, вам нужно сдать анализы, а мы пригласим для консультации гастроэнтеролога, – сказал я, заполняя направление.
Каргополов покорно кивнул. Казалось, согласен на все, лишь бы это надоевшее жжение наконец прекратилось. Через полчаса в отделение зашел Вугар Алиевич Сулейманов, наш гастроэнтеролог, один из лучших специалистов в городе. Высокий, подтянутый, с внимательными, спокойными глазами. Он уже был в курсе случая, ознакомился с результатами первичного осмотра, – я отправил ему данные по внутренней сети.
– Николай Петрович, здравствуйте. Я врач-гастроэнтеролог Сулейманов, – мягко произнес Вугар Алиевич, подходя к кушетке.
Тут лицо Николая Петровича изменилось. Усталая покорность сменилась настороженностью, а затем – явным неприятием. Он нахмурился, сжал губы и резко, почти грубо, замотал головой.
– Нет. Не надо.
– Простите? – не понял Вугар Алиевич.
– Я сказал – нет. Иностранцам не доверяю. Пусть русский врач придет. Нормальный, наш.
В воздухе повисла тягостная пауза. Медсестра Скворцова замерла у шкафа. Вугар Алиевич лишь чуть приподнял брови, но ничего не сказал. Его лицо осталось профессионально-нейтральным, но в глазах я уловил тень давно знакомой, привычной усталости от подобного поведения некоторых граждан.
– Николай Петрович, Вугар Алиевич – прекрасный специалист, один из лучших у нас в клинике, – начал я, стараясь говорить максимально спокойно.
– Мне всё равно! – мужчина повысил голос. – Я в своей стране, имею право на русского врача! Или у вас их нет? Тогда позовите главного врача. С ним и поговорю.
Доводы о профессионализме, о дипломах и опыте на него не действовали. Он упирался, как бульдозер, наткнувшийся на скалу, слепо и беспощадно. Пришлось уступить. Побеспокоить Эллину Родионовну, нашего главного врача, – женщину со стальным стержнем внутри и репутацией, которая заставляла трепетать даже самых зарвавшихся чиновников от медицины.
Доктор Печерская вошла в смотровую через десять минут. Выслушала требования Николая Петровича о «русском враче» с непроницаемым лицом, затем обвела взглядом комнату.
– Борис Денисович, останьтесь. Остальные, пожалуйста, выйдите. И закройте дверь.
Вугар Алиевич и Катя Скворцова покинули смотровую. Я остался, не понимая, что будет дальше. Ожидал взрыва, разноса, показательного урока о толерантности и правилах внутреннего распорядка. Но Эллина Родионовна поступила иначе.
Она поднесла к кушетке табурет, села напротив больного, не сводя с него своих красивых проницательных глаз.
– Вы напрасно так себя ведете, Николай Петрович, – сказала она, и ее голос звучал не громко, но с такой убедительной силой, что мужчина невольно притих. – У нас многонациональная страна. Врач – это не национальность. Это – опыт, знания и руки, которые спасают. Это мозг, который ищет ответы на загадки, поставленные вашим организмом. А вы можете из-за своих предубеждений потерять самое ценное – время. Вот я сейчас вам расскажу одну короткую историю. Не для нотаций. Просто – информация к размышлению.
И она начала рассказывать. Не абстрактно, а очень конкретно. Про азербайджанку Гулзар Фарманову, которая живёт и работает в Кемерово. Она с детства мечтала о медицине и смотрела на своего дядю – врача, уехавшего когда-то учиться в Россию, а теперь практикующего в Азербайджане и ставшего для всей большой семьи примером. Про то, как эта девушка, вдохновившись им, пошла в медицинский и там увлеклась гастроэнтерологией.
– В поликлинику, где она работает, обращаются люди со всей области, – продолжала Эллина Родионовна. Ее слова были размеренны, как удары метронома. – Заведующая этим медицинским учреждением говорит, что пациенты просятся именно к Фармановой, поскольку та всегда внимательно относится к их проблем и даже, в особенно сложных случаях, оставляет им личный номер – это ли не показатель доверия? Ее ценят за профессионализм, за умение даже в сложных ситуациях ставить верный диагноз. Недавно благодаря этому она жизнь человеку спасла, пока другие специалисты колебались. Дома у нее – двое детей, которые, глядя на маму, тоже, может быть, станут врачами. Отец ею гордится. Брат на нее равняется. В семье хранят традиции, из которых главная – помогать и быть опорой. И неважно, кому – своему родному брату или незнакомому шахтеру из соседнего поселка, у которого болит живот.
Эллина Родионовна говорила недолго, минут пять. Она не обвиняла, не читала мораль, а просто показала пациенту другого человека. Не «иностранца», не «приезжего», а коллегу. Врача. Настоящего. В завершение она спросила:
– А теперь, уважаемый, ответьте на вопрос: что вам реально поможет? Доктор с его знаниями и опытом, или его национальность?
Николай Петрович не смотрел ни на нее, ни на меня. Он уставился в белый линолеум на полу, и его лицо совершило сложный путь: от упрямства через растерянность к какому-то внутреннему стыду. Наконец мужчина тяжело вздохнул, потер крупной, в прожилках рукой лицо.
– Ладно… – прохрипел он. – Я… не буду больше спорить. Позовите вашего врача.
Когда ушла доктор Печерская и вернулся Вугар Алиевич, атмосфера в кабинете была уже иной. Николай Петрович, избегая смотреть ему прямо в глаза, говорил спокойно, даже как-то обреченно-уверенно:
– Желудок. У меня всегда так зимой. Гастрит, наверное.
Теперь мы могли работать. Осмотр гастроэнтеролога подтвердил мои подозрения: локальная болезненность, но картина была смазанной. Однако бледность, тахикардия, слабость кричали громче любых жалоб. Мы взяли анализы.
Результат пришел быстрее, чем мы ожидали. Гемоглобин – 78. Выраженная железодефицитная анемия. Не острая, не кровоточащая прямо сейчас, но хроническая, серьезная. Та самая слабость, одышка, головокружение – ее прямые следствия.
– Николай Петрович, нам нужно сделать гастроскопию, – сказал Вугар Алиевич, и в его голосе не было ни упрека, ни торжества, только сосредоточенный профессионализм. – Ваши симптомы могут быть связаны не просто с повышенной кислотностью. Мы должны исключить источник хронической кровопотери.
Мужчина молча кивнул. Сопротивление в нем окончательно сломалось, сменившись тревогой.
ФГДС расставила все точки над i. Выходной отдел желудка. Не просто эрозии или воспаление. Язва. Небольшая, но с плотными, подрытыми краями и дном, покрытым темным, почти черным тромбом. Признаки хронического, подтекающего кровотечения. Именно оно, день за днем, по капле, лишало организм железа, заставляло костный мозг работать на износ, а сердце – биться чаще, пытаясь протолкнуть по сосудам обедненную кровь. Антациды и «щадящая диета» на время уменьшали раздражение вокруг язвы, приглушая «ожог». И именно это временное облегчение и было самым опасным обманом. Оно убедило Николая Петровича, что он на правильном пути, можно тянуть и «само пройдет».
Больше никакой задержки. Срочная госпитализация в гастроэнтерологическое отделение. Капельницы, препараты железа, курс мощной терапии для заживления язвы. Прогноз – благоприятный. Без операций, без экстрима. Но с холодным потом на спине от понимания: еще месяц такого «самолечения» – и он вошел бы к нам не на своих ногах, а прибыл под рёв сирены, и вопрос стоял бы уже не о лечении, а о спасении.
Когда его переводили в отделение, я вышел проводить их до лифта. Николай Петрович, уже на каталке, вдруг поймал мой взгляд, затем обернулся к шедшему рядом Вугару Алиевичу. Он что-то хотел сказать. Губы дрогнули. В конце концов, он просто кивнул, коротко и жестко, и произнес одно слово:
– Спасибо.
Лифт забрал их. Я вернулся в свое отделение, к новым вызовам, новым историям. Но этот случай остался со мной. Он был не про героическое спасение, а про тихое, почти незаметное отступление болезни. И про одну простую, но такую важную вещь. Симптом может быть знакомым, привычным, «уже бывшим». Ты можешь списать его на погоду, на стресс, на возраст, на зимнее обострение. А причина окажется совсем другой, прячущейся за маской обыденности. И самое коварное оружие болезни – не боль, а иллюзия контроля. Та самая, что возникает, когда выпитая таблетка на время приглушает жжение.
Самолечение – это разговор глухого со слепым. Оно может заглушить сигнал тревоги, но не потушить пожар. И иногда, чтобы услышать правду, нужно отставить в сторону не только глупые предрассудки, но и свое, такое обманчивое, понимание того, что с тобой происходит. И довериться профессионалу. Тому, кто видит не просто «желудок», а историю целиком. Вне зависимости от того, как звучит его имя.