Нотариус положил бумаги на стол и посмотрел на нас поверх очков.
– Завещание составлено три года назад. Заверено по всем правилам. Всё имущество – дом и земельный участок – переходит Григорию Петровичу Савельеву.
Я сжала пальцы в кулак. Привычка, от которой не могу избавиться. Гриша рядом замер. А Виктор – он сидел напротив – медленно поднялся со стула.
– Что значит – всё?
– Всё, – повторил нотариус. – Дом. Участок. Движимое имущество внутри.
– А я?
Нотариус снял очки и протёр их платком. Тянул время, как будто это могло что-то изменить.
– Вам ничего не оставлено.
Виктор стоял неподвижно. Острый подбородок, выступающий углом, скулы как лезвия – он никогда не был похож на Гришу. Я замечала это и раньше, но не придавала значения. Мало ли как гены мешаются.
– Это подделка, – сказал Виктор тихо. – Отец бы так не поступил.
Гриша наконец шевельнулся. Плечи его были чуть ссутулены, будто он нёс что-то невидимое.
– Витя, я сам не понимаю.
– Не понимаешь? – Виктор повернулся к нему. – Удобно не понимать, когда всё достаётся тебе.
– Я не просил.
– Конечно. Ты никогда ничего не просишь. Просто получаешь.
Нотариус кашлянул.
– Завещание подлинное. Оно зарегистрировано в реестре. Я могу предоставить дату удостоверения, номер записи. Всё по закону.
Виктор не слушал. Он смотрел на брата так, будто видел впервые. И в этом взгляде не было ничего братского.
***
Дом стоял на краю посёлка. Двухэтажный, деревянный, с резными наличниками, которые Пётр Дмитриевич вырезал сам. Давно, когда они с женой только переехали сюда.
Гриша открыл калитку. Она скрипнула – петли давно не смазывали.
– Три недели прошло, – сказал он глухо, словно из колодца. – Три недели, а я до сих пор жду, что он выйдет на крыльцо.
Я взяла его за руку. Гриша не заметил. Он смотрел на дом.
Виктор приехал через час. Мы услышали, как хлопнула дверца машины, как тяжёлые шаги прошли по дорожке. Он вошёл без стука.
– Я не согласен с завещанием.
Гриша стоял у окна.
– Я тоже не согласен. Но это его воля.
– Его воля? – Виктор сел на диван, который помнил их ещё детьми. Движения его были резкие, обрывистые. Он никогда не доводил жест до конца, будто постоянно себя обрывал. – Его воля – оставить старшего сына ни с чем? После всего, что я для него сделал?
Я молчала. Знала, что любое моё слово воспримут неправильно. Я – жена Григория. Заинтересованная сторона. Так сказал Виктор ещё у нотариуса, когда думал, что я не слышу.
– Что ты для него сделал? – спросил Гриша.
– Деньги давал. На лечение. На ремонт крыши. Ты хоть знаешь, сколько я вложил?
– Я тоже давал.
– Меньше.
Это было правдой. Виктор зарабатывал больше. Платил за двушку в ипотеке в другом городе, но всё равно находил деньги для отца. А мы с Гришей жили в съёмной однушке. Моя бухгалтерская зарплата и его инженерная – не разгуляешься.
– Значит, по-твоему, он должен был оставить дом тому, кто больше платил? – спросила я.
Виктор посмотрел на меня. Впервые за весь день – прямо.
– А тебе лучше молчать. Тебе выгодно, чтобы всё осталось как есть.
– Мне выгодно, чтобы вы не убили друг друга.
– Благородно.
Гриша повернулся от окна.
– Хватит. Ира пытается помочь.
– Помочь кому? Тебе она точно помогает. Ты же теперь владелец.
Тишина. За окном кричала какая-то птица. Глупый звук, совершенно неуместный.
– Я не хотел этого, – сказал Гриша. – Правда, Витя. Я не понимаю, почему отец так решил.
– Тогда откажись.
– Что?
– Откажись от наследства. Мы продадим дом, разделим деньги.
Гриша молчал. Я видела, как он сжимает челюсть. Он думал о чём-то, чего не говорил вслух.
– Это наш дом, – сказал он наконец. – Здесь прошло детство. Здесь жил отец.
– Сантименты? От тебя?
– Не сантименты. Я просто не могу продать его вот так. Сразу. Отец только что умер.
Виктор встал. Движение было таким резким, что я отшатнулась.
– Значит, оставишь себе. Как он и хотел.
– Витя.
– Не называй меня так.
Он вышел. Дверь хлопнула. А я осталась стоять посреди комнаты и думала: что же здесь произошло? Не сейчас. Давно. Что-то произошло в этой семье давно, и мы до сих пор расхлёбываем.
***
Прошла неделя. Виктор не звонил, не брал трубку. Мы жили в доме, разбирали вещи отца – он умер в семьдесят два и накопил немного. Книги, старые журналы, посуда.
Ближе к концу недели я поднялась на второй этаж. Две бывшие детские. И лестница на чердак.
– Гриша, что там, наверху?
Он поднялся ко мне.
– Коробки. Старьё. Отец ничего не выбрасывал.
Я посмотрела на люк. Верёвка свисала, потемневшая от времени.
– Может, там что-то, что объяснит? Почему он так решил.
Гриша отвёл взгляд.
– Перед смертью он сказал мне кое-что. Я тогда не понял. Думал – бред.
– Что?
– «Ты поймёшь». Просто – «ты поймёшь». И всё.
***
Виктор появился через три дня. Без звонка. Вошёл – калитка не заперта – и сразу:
– Я нашёл юриста. Завещание можно оспорить.
Гриша сидел за столом на кухне. Тарелка с остывшей кашей перед ним.
– На каком основании?
– Недееспособность. Отец в последние месяцы уже не соображал толком. Ты сам говорил.
– Завещание составлено три года назад.
– Значит, найдём другое основание.
Я стояла у плиты. Чайник закипал. Простой звук, почти уютный посреди этого кошмара.
– Витя, – сказал Гриша, – зачем тебе это?
– Зачем? – Виктор сел напротив. Скулы заострились ещё больше, если такое возможно. – Затем, что это несправедливо. Всю жизнь. Всю жизнь он любил тебя больше. А меня – как будто терпел. Как будто я был чужой.
– Это неправда.
– Правда. Ты просто не замечал. Тебе не нужно было замечать. Ты был любимчиком.
Чайник засвистел. Я выключила газ, но не сдвинулась с места.
– Отец никогда меня не выделял, – сказал Гриша.
– Выделял. Просто по-своему. Не деньгами. Взглядом. Тоном. Тем, как он разговаривал с тобой – и как со мной.
Никто не ответил.
– Может, тебе показалось, – попробовала я.
Виктор повернулся ко мне. Глаза у него были сухие, но красные. Не спал, наверное.
– Я сорок три года живу с этим ощущением. Сорок три года чувствую, что недостаточно хорош. Что бы я ни делал – мало. А теперь – это. Последний удар. Он даже после смерти нашёл способ показать, что я для него – никто.
Гриша опустил голову.
– Я не знаю, что тебе сказать.
– Ничего не говори. Найди мне доказательства.
– Какие?
– Любые. Что он был не в себе. Что кто-то на него давил. Что угодно.
Гриша молчал. И тогда я сказала:
– На чердаке есть коробки. Вещи отца. Может, там что-то найдётся.
Оба посмотрели на меня.
– Что там может быть? – спросил Виктор.
– Не знаю. Но Пётр Дмитриевич ничего не выбрасывал. Всю жизнь хранил.
Я сама не знала, почему сказала это. Слова просто пришли.
***
Чердак пах пылью и старым деревом. Тусклая лампочка, коробки вдоль стен с выцветшими надписями: «Книги», «Инструменты», «Фотографии», «Документы».
И одна без подписи. В углу, за стопкой журналов.
Виктор открыл «Документы». Гриша – «Фотографии». А я потянулась к безымянной.
Внутри лежали письма.
Пожелтевшая бумага. Женский почерк, округлый, с завитками.
– Гриша, – позвала я тихо. – Посмотри.
Он подошёл. Виктор тоже.
Первое письмо. Дата – август, год стёрся. Но по бумаге видно: прошли десятилетия.
«Любимый мой. Петя ничего не подозревает. Или подозревает, но молчит – ты же знаешь, какой он. А я больше не могу. Витенька растёт, и каждый раз, когда Петя на него смотрит, я вижу – он знает. Знает, что мальчик не от него».
Тишина. Я услышала, как бьётся собственное сердце.
– Что? – Голос Виктора стал пустым. Не злым – пустым.
Гриша взял письмо. Прочитал. Взял следующее.
«Петя всё знает. Я уверена теперь. Вчера он смотрел на Витеньку так, будто видит чужого ребёнка. Потому что Витенька – чужой. Твой, любимый. Твой сын. Не его».
Виктор сел прямо на пыльный пол чердака. Ноги не держали.
– Это неправда, – сказал он. – Это какая-то ошибка.
– Это почерк мамы, – тихо сказал Гриша. – Я помню. Она так писала.
– Нет.
Я достала ещё письмо. И ещё. Пять, десять, пятнадцать. Черновики — ни одно не было в конверте. Она писала, но не отправляла. Или не успевала. О сыне в чужой семье. О муже, который молчит. На некоторых листах — пометки мужским почерком. Даты. Отец нашёл их и хранил как улики.
«Я уеду к тебе, – писала мать. – Мальчики подрастут, и уеду. Гришенька хоть от Пети – его он любит. А Витеньку заберу с собой».
Но она не уехала. Умерла, когда Григорию было восемь, Виктору – тринадцать. А черновики остались. И муж их нашёл.
– Значит, отец знал, – сказал Гриша. – Всё это время знал.
– А ты? – Голос Виктора сорвался. – Ты тогда кто?
Гриша посмотрел на брата.
– Я – его сын. Единственный биологический сын.
Вот оно. Вот что значило «ты поймёшь». Отец знал, что правда выйдет. И выбрал – оставить дом настоящему сыну. Не из любви. Из мести женщине, которая его предала. Мести, которая ударила по её сыну.
По невиновному.
– Он хранил письма, – сказала я. – Всю жизнь. Не сжёг.
Виктор молчал. Сидел на полу, среди пыли, и смотрел в никуда. Острый подбородок, скулы – черты от мужчины, которого он никогда не называл отцом.
– Я всю жизнь, – сказал он наконец, – всю жизнь думал, что недостаточно хорош. Что делаю что-то не так. Что должен стараться больше.
– Витя.
– А он просто знал, что я – не его.
Гриша сделал шаг к брату. Виктор поднял руку – стой.
– Не надо. Не сейчас.
– Ты не виноват, – сказала я. – Никто из вас не виноват.
Виктор посмотрел на меня. Глаза у него были сухие. Совершенно сухие.
– Я знаю, – сказал он. – Но это ничего не меняет.
Он встал. Отряхнул брюки. Движения снова стали резкими, обрывистыми – он возвращался к себе. К тому, кем был всегда.
– Дом – твой, – сказал он Грише. – По праву. Я больше не буду оспаривать.
– Витя, подожди.
– Чего ждать? – Он усмехнулся криво, одними губами. – Я сорок три года ждал. Хватит.
Он спустился с чердака. Я слышала его шаги по лестнице. Потом – как хлопнула входная дверь.
Гриша стоял, держа в руках письма матери. Пожелтевшие листы, пахнущие старой бумагой.
– Он не остановится, – сказал он.
– Нет, – согласилась я.
– Что мне делать?
Я подошла к нему. Взяла за руку.
– Ничего. Ты ничего не можешь сделать. Это его боль. Его путь.
– Но мы же братья.
– Вы братья, – повторила я. – По матери. По детству. По всей жизни, что была у вас общей.
Мы стояли на чердаке, среди пыли и чужих секретов. Где-то внизу заводилась машина Виктора.
– Ты поймёшь, – повторил Гриша слова отца. – Вот что он имел в виду.
– Да.
– Он хотел, чтобы я нашёл письма.
– Может быть.
Гриша опустил голову.
– Или хотел, чтобы Виктор нашёл. Чтобы узнал правду.
Я не ответила. Потому что ответа не было. Пётр Дмитриевич унёс его с собой.
***
Виктор уехал в тот же день. Телефон выключил. Гриша пытался дозвониться – без толку.
Прошёл месяц. Мы остались в доме – съехали из съёмной квартиры. Здесь было детство Гриши. И Виктора тоже.
Коробку с письмами я убрала на чердак, за старые журналы. Не выбросила – не смогла.
Однажды вечером Гриша сидел на крыльце. Я вышла к нему.
– Витя позвонил, – сказал он. – Нашёл биологического отца.
– Он жив?
– Умер давно. Но есть семья. Другая жена. Другие дети. – Гриша помолчал. – Сказал: «Мне нужно время».
Я села рядом. Солнце садилось, дом отбрасывал длинную тень.
– Кто из вас жертва? – спросила я.
Гриша повернулся.
– Все. Все жертвы.
Он был прав. Жертв много. А виновных уже нет – мать умерла тридцать лет назад, отец – недавно, любовник – неизвестно когда.
Остались только живые.
Калитка скрипнула на ветру. Надо бы смазать.
Мы сидели на крыльце дома, где жила ложь длиной в сорок лет. Где-то далеко Виктор искал новую семью. А старая – рассыпалась, как пожелтевшая бумага писем.
Может, ещё склеится. А может, и нет.
Я сжала пальцы в кулак. Привычка.
Потом разжала. Положила ладонь на руку Гриши.
Мы сидели молча. Но это было хорошее молчание.
Что бы вы сказали Виктору? А что — Грише? Они всё ещё братья — или уже нет?