Три дня до завещания
Звонок раздался в семь утра. Номер незнакомый. Я хотела сбросить, но что-то дёрнуло – ответила.
– Наталья Аркадьевна?
Голос низкий, глухой. Слова падали тяжело, будто каждое стоило усилий.
– Да. Кто это?
– Дмитрий. Охрана вашего отца. Он умирает. Просил вас приехать.
Я молчала. За окном моей съёмной однушки в спальном районе серело январское утро. Обычный день. Через час – на работу в фонд, разбирать заявки, звонить спонсорам, считать копейки на лекарства для сирот в интернате.
Два года. Два года я не была в той усадьбе. После маминых похорон – ни слова. Приехала тогда на один день, постояла у могилы и уехала. Даже чаю не выпила в том доме. А до этого не появлялась три года — с того самого юбилея, когда сказала отцу всё, что думала.
– Наталья Аркадьевна?
– Я слышу.
– Он сказал: передай — это важно. Он хочет, чтобы вы приехали. Все трое. Пожили здесь три дня. А потом нотариус зачитает завещание.
Завещание. Конечно. Деньги. Единственное, что связывало нашу семью. Не любовь, не общие воспоминания – деньги.
– Почему вы звоните мне? Есть Кирилл. Инга. Они ближе.
– Он просил – вас. Только вас.
Я положила трубку. Села на край кровати. Руки дрожали – мелко, противно. Как тогда, когда уходила с юбилея. Когда сказала всё, что думала, и почти перестала общаться.
***
Усадьба не изменилась. Тот же кованый забор, те же ели вдоль подъездной дороги. Январский снег лежал ровно, нетронутый. Тишина здесь была другая – тяжёлая, как в музее. Даже птицы не пели.
Три часа на электричке, потом такси от станции. Я могла бы не приезжать. Должна была не приезжать. Но он умирал. Какими бы мы ни были друг для друга – он был моим отцом.
У ворот меня встретил он. Дмитрий. За сорок, лицо неподвижное, глаза смотрят чуть ниже моих – будто избегает прямого контакта. Я помнила его – десять лет назад он появился в доме. Молчаливый, незаметный. Мне тогда было восемнадцать, я заканчивала школу и мечтала уехать как можно дальше. Отец доверял ему больше, чем нам. Это было понятно с первого взгляда.
– Спасибо, что приехали.
– Веди.
Внутри пахло лекарствами и старостью. Знакомый запах полированного дерева исчез – теперь здесь пахло болезнью. Отец лежал в кабинете – на диване, под пледом. Под семьдесят, но выглядел на все девяносто. Кожа серая, как бумага. Руки на одеяле – костлявые, в коричневых пятнах.
– Наталья.
Голос слабый, но глаза – те же. Светлые, немигающие. Даже смерть не могла их потушить.
– Отец.
– Садись. Остальные уже здесь.
Я обернулась. Кирилл стоял у окна, скрестив руки. Старший брат, за сорок, челюсть квадратная, напряжённая – мышцы под кожей перекатывались. Он смотрел на меня так, будто я была незваным гостем на его празднике. Впрочем, так было всегда. Тринадцать лет разницы – мы никогда не были близки.
Инга сидела в кресле, теребила обручальное кольцо на правой руке. Ближе к сорока, бледная, под глазами тени размером с полумесяц. Она похудела с нашей последней встречи – скулы заострились, ключицы торчали из выреза платья. Рядом – её муж Антон. Бесцветный, незаметный. Юрист по образованию, но работал на Кирилла – что-то с документами. Он всегда был при Инге, как тень.
– Все в сборе, – отец кашлянул. Звук влажный, тяжёлый. – Хорошо. Слушайте внимательно. Я умираю.
Никто не шевельнулся. Ни слова сочувствия, ни попытки возразить. Мы все знали, что это правда.
– Завещание будет зачитано через три дня. В шесть вечера. Нотариус приедет сюда. Наследство получит тот из вас троих, кто окажется достойным.
– Что это значит? – Кирилл шагнул вперёд. Голос требовательный, резкий.
– Достоин тот, кто не пришёл за деньгами, – отец улыбнулся. Криво, одним уголком рта. Улыбка человека, который знает то, чего не знают другие. – Три дня. Посмотрим, кто из вас чего стоит.
– Это какая-то игра? – Инга перестала теребить кольцо. – Ты хочешь, чтобы мы...
– Я хочу посмотреть. Три дня. Живите здесь. Ведите себя как семья. А потом – узнаете.
Он закрыл глаза. Разговор окончен.
Я встала. Мне нужно было выйти, вдохнуть воздух без запаха лекарств. Но взгляд зацепился за стену за диваном. Там висела фотография в тяжёлой раме – потускневший снимок. Мать, отец, трое детей. Все улыбаются. Мне на том снимке было лет пять, Инге – тринадцать, Кириллу – восемнадцать. Последний раз, когда мы были вместе и хотя бы притворялись счастливыми.
Я заметила: отец смотрел на неё. Долго, пристально. Даже с закрытыми глазами – будто видел сквозь веки.
– Наталья.
Дмитрий стоял в дверях.
– Я провожу вас в комнату.
***
Война началась в тот же вечер.
Комната, которую мне выделили, была моей детской. Те же обои в мелкий цветочек, тот же письменный стол у окна. Я сидела на кровати и смотрела на стену. Здесь ничего не изменилось. Будто меня ждали. Будто знали, что вернусь.
Кирилл пришёл первым. Без стука, распахнул дверь.
– Нам надо поговорить.
– Можно было постучать.
– Это мой дом. Был моим домом. Пока.
Он вошёл, огляделся. Губы скривились в усмешке.
– Детская. Ты так и осталась для него маленькой девочкой.
– О чём ты хотел говорить?
– Ты же понимаешь, что это цирк? Старик рехнулся. Какое «достойный»? Он просто хочет нас стравить. Посмотреть, как мы будем грызться за его деньги.
– Возможно.
– Тогда давай договоримся. Ты, я, Инга – делим поровну. Без этих игр. Подписываем соглашение, показываем ему, что мы – семья. Что не собираемся плясать под его дудку.
Я смотрела на него. Челюсть напряжена, движения резкие, угловатые. Он всегда был таким – всё рывками, всё силой. Ещё в детстве он отбирал у меня игрушки именно так – быстро, грубо, без предупреждения.
– Нет.
– Что – нет?
– Мне не нужно его наследство. Я приехала, потому что он умирает. Только поэтому.
Кирилл шагнул ближе. Я почувствовала запах его одеколона – дорогой, резкий.
– Святая Наталья. Благотворительность, сироты, чистые руки. А я помню, как ты плакала, когда он не дал денег на твой фонд. Помню, как ты просила – на коленях, чуть ли не буквально. И он отказал. Сказал: заработай сама.
– Это было шесть лет назад.
– И с тех пор ты его ненавидишь. Не притворяйся, что приехала из любви. Ты приехала за тем же, за чем и мы. За деньгами.
– Уходи.
Он не двинулся.
– Ты знаешь, сколько стоит этот дом? Этот бизнес? Всё, что он построил? Триста миллионов. Рублей. И это – только недвижимость. Ты правда хочешь отказаться от своей доли?
– Уходи.
Он ушёл. Дверь хлопнула так, что задрожала рама на стене.
Я легла. Потолок белый, с трещинкой в углу. Та же трещинка, что и в детстве. Я смотрела на неё, когда не могла заснуть. Когда слышала, как родители ссорятся внизу. Когда мама плакала, а отец молчал.
Ночью я слышала голоса из комнаты Инги. Она и Антон. Слов не разобрать, но тон – резкий, нервный. Она почти кричала. Он отвечал тихо, примирительно. Что-то шло не так. Сильно не так.
***
Утром второго дня Инга перехватила меня в коридоре. Я шла к кухне – хотела сделать кофе, но она выскочила из-за угла, схватила за руку.
– Наталья, подожди. Пожалуйста.
Она выглядела хуже, чем вчера. Кожа желтоватая, глаза красные. Волосы собраны в небрежный хвост – раньше она никогда не вышла бы из комнаты непричёсанной.
– Что случилось?
– Мне нужна твоя помощь. Кирилл... он что-то затевает. Хочет показать отцу, что я украла деньги из семейного бизнеса. Но я не крала! Я никогда...
Пальцы её дрожали. Она теребила кольцо – быстро, нервно. Крутила его так, будто хотела снять и не могла.
– Зачем ты мне это рассказываешь?
– Потому что ты единственная, кто не лезет в эту грызню. Ты честная. Всегда была честной. Даже когда уходила – сказала всё в лицо, не за спиной. Скажи отцу, что это ложь. Он тебе поверит.
Я смотрела на её руки. Она не переставала крутить кольцо. В детстве она так же теребила пуговицы или край рукава — когда врала маме про оценки, когда врала отцу про деньги на платье, когда врала мне про то, что не брала мой дневник. Привычка осталась, только теперь вместо пуговиц — обручальное кольцо.
– Инга. Что ты скрываешь?
– Ничего!
Снова кольцо. Быстрее, быстрее. Металл блестел в утреннем свете.
– Ты врёшь.
Она отступила. Лицо исказилось – на секунду я увидела не сестру, а кого-то чужого, незнакомого.
– Ты такая же, как они. Думаешь, я не знаю? Ты притворяешься хорошей, а сама ждёшь, пока мы перегрызём друг другу глотки. И заберёшь всё.
– Я не хочу его денег.
– Все так говорят. Все! А потом оказывается, что хотят. Что всегда хотели.
– У тебя долги, – сказала я. Не вопрос – утверждение.
Она замерла. Рука с кольцом остановилась.
– Откуда...
– Ты похудела. Сильно. У тебя круги под глазами. Ты ссорилась с Антоном всю ночь. И ты теребишь кольцо так, будто хочешь его продать.
Инга отступила ещё на шаг.
– Это не твоё дело.
– Сколько ты должна?
Молчание. Потом – тихо, почти шёпотом:
– Восемьдесят миллионов.
Я не сразу смогла ответить.
– Кому?
– Неважно. Важно, что если отец не оставит мне ничего – я... мы... Антон... – она не договорила. Развернулась. Убежала.
Восемьдесят миллионов. Откуда? Потом я узнала — Антон. Его «бизнес с документами» оказался схемой, которая рухнула. Долги повесили на Ингу, как на жену. Она молчала, терпела, надеялась на наследство.
Но тогда я не знала. И не стала думать дальше. Это была не моя война.
Днём я нашла Дмитрия во флигеле. Небольшое строение на краю участка – раньше там жил садовник. Теперь – охранник. Внутри было чисто, пусто, по-казарменному – кровать, стол, шкаф. На столе – кружка, книга с закладкой. Ничего лишнего.
– Можно войти?
Он кивнул.
Я села на край стула. Плечи сами съехали вперёд – старая привычка, защита от мира.
– Вы знаете, что здесь происходит?
Молчание. Он стоял у окна, смотрел на усадьбу. Потом:
– Ваш отец знал, что так будет. Он хотел посмотреть.
– На что?
– На то, кто из вас чего стоит.
– Он устроил это специально? Этот... конкурс?
– Он болен давно. Полгода знал, что умрёт. Мог завещать всё тихо, через нотариуса. Но захотел – так.
– Зачем?
Дмитрий повернулся. Глаза опущены, голос ровный.
– Потому что он – ваш отец. А вы – его дети. И он хотел узнать, кого вырастил.
– Мы не дети. Мы – взрослые люди.
– Для родителей дети остаются детьми. Всегда.
Я помолчала.
– Почему вы позвонили мне? Могли бы не звонить. Я бы не узнала. Приехала бы на похороны – и всё.
– Он просил.
– Только поэтому?
Дмитрий поднял глаза. Впервые посмотрел прямо. Взгляд тяжёлый, но не холодный. Будто он видел что-то, чего не видела я.
– Нет. Не только.
И замолчал. Больше ничего не сказал.
Я ушла. Но весь день думала о его словах. О том, как он на меня смотрел. О том, что он знает – и не говорит.
***
Вечером того же дня я вышла к машине. Мой седан стоял в гараже — я оставила его здесь пять лет назад, когда ушла с юбилея. Тогда уехала на такси, не вернулась даже за вещами. Мне нужно было выбраться отсюда хотя бы на час. Подышать. Побыть одной. Подальше от этих стен, от этих людей, от этого запаха лекарств.
Завела мотор — схватился не сразу, но завёлся. Машина старая, но надёжная. Выехала за ворота, повернула к шоссе.
День был серый, снег подтаивал. Дорога шла под гору – длинный спуск с несколькими поворотами. Я ездила здесь сотни раз.
На первом повороте я нажала на тормоз.
Ничего.
Педаль провалилась до пола. Мягко, без сопротивления. Будто её не было.
Машина набирала скорость. Впереди – крутой поворот, за ним – обрыв. Не высокий, метров пять, но достаточно. Снег, лёд, никакого шанса.
Страх пришёл позже. Сначала было только понимание: это конец. Простое, ясное.
Я крутанула руль влево. Машина вильнула в сугроб на обочине. Удар. Меня бросило на дверь. Боль в плече. Машина накренилась, перевернулась на бок. Треск стекла.
Темнота.
Когда я открыла глаза – первое, что увидела – лицо Дмитрия. Он смотрел на меня через разбитое окно. Лицо неподвижное, как всегда. Но в глазах – что-то новое.
– Живы?
– Да.
Голос хриплый, чужой.
– Идти можете?
Он протянул руку. Вытащил меня через окно – осторожно, но сильно. Я попробовала встать. Голова гудела, плечо ныло, но кости целы.
– Как вы здесь оказались?
– Видел, что Антон возился у вашей машины. Лазил под днище. Когда вы уехали — поехал следом. На всякий случай.
– Что случилось?
– Тормоза. Шланг перерезан. Под машиной лужа тормозной жидкости — я увидел, когда подбежал.
– Перерезан? Специально?
– Да. Антон. Сегодня днём. Я видел, как он лазил под машину. Показалось странным — он никогда раньше к ней не подходил. Поэтому поехал за вами.
Я замерла. Не могла понять. Или не хотела.
– Антон? Муж Инги?
– По приказу вашего брата. Я видел, как они разговаривали утром. Кирилл дал ему деньги. Пачку. Я слышал: «Сделай это сегодня».
Меня качнуло. Дмитрий поддержал – рука тяжёлая, надёжная. От него пахло хвоей и машинным маслом.
– Кирилл хотел меня убить? Мой родной брат?
– Да.
Одно слово. Никаких сомнений.
– Почему?
– Потому что вы — единственная, кто подходит под условие отца. «Достоин тот, кто не пришёл за деньгами». Вы приехали к умирающему отцу, а не за наследством. Для Кирилла вы — угроза.
Я засмеялась. Звук вырвался сам – чужой, неприятный.
– Я приехала, потому что он умирает. Только поэтому. Мне не нужны его деньги.
– Ваш отец это знал.
– Что – знал?
– Что вы – не за деньгами. Что Кирилл и Инга – за деньгами. Что они начнут войну. И что вы окажетесь под ударом.
Я стояла на обочине, смотрела на перевёрнутую машину. На снег, покрасневший от крови из пореза на лбу.
– Он знал, что меня попытаются убить?
Молчание. Это было ответом.
***
Ночь я провела во флигеле. Возвращаться в усадьбу было нельзя – Кирилл и Антон не должны были знать, что я жива. Пока не должны.
Дмитрий усадил меня на кровать, обработал порез на лбу. Руки у него были большие, грубые, но движения – осторожные.
– Больно?
– Терпимо.
Он кивнул. Сел на стул у окна. Смотрел на усадьбу – в окнах горел свет.
– Вам не нужно было меня спасать, – сказала я.
– Ваш отец поручил. Сказал: береги её.
– Только поэтому?
Он помолчал. Долго. За окном темнело, снег снова начал падать.
– Нет. Вы – единственная из них, кто остался человеком. Я видел. Десять лет видел, как они приезжали к нему. Кирилл – требовать денег. Инга – жаловаться на жизнь. А вы, пока не ушли пять лет назад, приезжали раз в год, на день рождения. Сидели час, уезжали. Не просили ничего.
– Я ушла пять лет назад. Почти бросила мать. На похороны приехала на один день — и сразу уехала.
– Вы ушли, потому что не могли смотреть, как они друг друга пожирают. Это не трусость. Это – выбор.
Я молчала. Смотрела на свои руки – потрескавшиеся, сухие от работы в фонде. Бумаги, антисептик, постоянное мытьё. Обычная жизнь. Без миллионов, без интриг, без семейных войн.
– Что будет дальше?
– Утром покажу вам кое-что. То, что ваш отец просил показать – только вам.
***
На рассвете третьего дня Дмитрий привёл меня в кабинет отца. Тот спал – или делал вид. Дмитрий подошёл к сейфу в углу кабинета, набрал код.
– Он дал мне комбинацию. На случай, если не сможет сам.
– Вот.
Он достал конверт. Внутри – документ. Копия, но с печатями.
– Оригинал у нотариуса, – пояснил Дмитрий. – Это для вас. Чтобы знали заранее.
Завещание.
Печать нотариуса, дата – два месяца назад. Подпись отца. Всё как положено по закону.
«Последняя воля Аркадия Петровича Громова.
Я знал, что вы передерётесь. Хотел увидеть, кто из вас останется человеком.
Достоин тот, кто не пришёл за деньгами.
Наталья не придёт. Она – единственная, кто приедет ко мне, а не к завещанию.
Всё моё имущество переходит к Наталье Аркадьевне Громовой.
Кириллу и Инге – ничего. Пусть узнают, каково это – когда тебя не любят.
Я не любил их. Никогда. Они слишком похожи на меня.
Наталью я любил. Единственную. Потому что она – не я.»
Дмитрий указал на фотографию на стене.
– Он часто на неё смотрел. Говорил – это единственный день, когда семья была настоящей.
Я опустила документ. Пальцы не слушались.
– Он знал. С самого начала.
– Да.
– Он устроил всё это – чтобы проверить?
– Да.
– Он знал, что Кирилл попытается меня убить?
Дмитрий не ответил. И это было ответом.
– Он знал. И всё равно...
Я посмотрела на отца. Он лежал неподвижно. Глаза закрыты. Дышал ли? Я не могла понять.
– Зачем вы мне это показали?
– Чтобы вы решили. Остаться – или уехать.
– Если я уеду сейчас – это будет значить...
– Что вы не пришли за деньгами. До конца.
Я поняла.
– Он просчитал и это.
– Да.
Я вышла из кабинета. Поднялась в свою комнату. Собрала сумку.
У ворот меня ждал Дмитрий.
– Наталья Аркадьевна.
Голос мягче, чем обычно. Еле заметно.
– Да?
– Возвращайтесь. Вечером. На зачтение.
– Зачем? Я уже знаю, что там.
– Затем. Нужно, чтобы они тоже узнали.
Я кивнула. Села в вызванное такси.
Уехала.
***
Вечер третьего дня. Шесть часов.
Я вернулась. Кабинет отца – полный. Кирилл, Инга, Антон. Нотариус – незнакомый мужчина в сером костюме.
Кирилл увидел меня первым. Лицо дёрнулось – на секунду, не больше. Антон побледнел, отвёл глаза. Они думали, что я мертва. Теперь знали – нет.
Отец лежал на том же диване. Глаза открыты. Смотрел в потолок.
Живой. Ещё.
– Все собрались, – нотариус откашлялся. – Перехожу к зачтению.
– Подождите, – Кирилл шагнул вперёд. – Где завещание? В сейфе ничего нет. Я проверял.
– Завещание было передано мне два месяца назад, – нотариус поправил очки. – Аркадий Петрович лично приезжал в контору для оформления.
Он раскрыл папку. Прочёл вслух.
Когда он закончил, никто не двигался.
Кирилл ударил кулаком по столу.
– Это бред! Он не в себе! Она подстроила – она и этот охранник!
– Завещание заверено мной два месяца назад, – нотариус говорил ровно. – Аркадий Петрович был в здравом уме. Документ составлен по всей форме.
– Два месяца?! Он всё это спланировал?!
– Да, – отец улыбнулся. Той же кривой улыбкой. – Хотел посмотреть. Теперь – увидел.
Инга плакала. Тихо, беззвучно. Кольцо она больше не теребила – просто сняла. Положила на стол.
– Я знала, – она всхлипнула. – Знала, что ты никогда нас не любил. Но думала... хотя бы деньги...
– Деньги – не любовь, – отец отвернулся к стене. – Наталья это понимала. Вы – нет.
Кирилл развернулся ко мне.
– Ты знала. С самого начала. Ты притворялась, а сама...
– Я узнала сегодня утром, – сказала я. – И уехала.
– Почему вернулась?!
Я посмотрела на отца. На фотографию. На улыбающуюся семью, которой никогда не было.
– Потому что это – конец. И я хотела увидеть.
Кирилл открыл рот – и закрыл. Развернулся. Вышел.
Инга поднялась.
– Поздравляю, сестра. Ты получила всё.
Она ушла. Антон – следом, не оглядываясь.
Нотариус собрал бумаги.
– Наталья Аркадьевна, по закону наследство оформляется через шесть месяцев. Я свяжусь с вами, когда придёт время. Примите мои...
– Спасибо. Оставьте нас.
Он вышел.
Мы остались втроём. Отец, Дмитрий, я.
Отец открыл глаза.
– Ты злишься?
– Да.
– На что?
– На то, что ты знал. Знал, что Кирилл попытается меня убить. И не остановил его.
– Я хотел увидеть.
– Что?
– Кто из вас чего стоит. Теперь знаю.
Он закашлялся. Долго, страшно.
– Ты – единственная, кого я любил. Потому что ты – не я. Они – я. Холодные, расчётливые, готовые на всё ради денег. А ты... ты ушла. Пять лет назад. Ушла – и не вернулась за деньгами.
– Я вернулась, потому что ты умираешь.
– Знаю. Поэтому – ты.
Он закрыл глаза.
– Дмитрий.
– Да, Аркадий Петрович.
– Позаботься о ней.
– Да.
Отец замолчал. Дыхание стало реже. Потом – тише. Потом – остановилось.
***
Похороны были через три дня. Пришли немногие — отец не искал друзей. Кирилл стоял в стороне, не подходил. Инга плакала, но ко мне не подошла. Антон держался за её спиной. После кладбища они уехали сразу, не зашли в дом. Мы даже не попрощались.
Я осталась в усадьбе одна. Точнее — с Дмитрием.
– Что вы будете делать? — спросил он.
Похороны были через три дня. Пришли немногие — отец не искал друзей. Кирилл стоял в стороне, не подходил. Инга плакала, но ко мне не подошла. Антон держался за её спиной. После кладбища они уехали сразу, не зашли в дом. Мы даже не попрощались.
Я осталась в усадьбе одна. Точнее — с Дмитрием.
– Что вы будете делать? — спросил он.
Я посмотрела на фотографию. Улыбающаяся семья. Мать, отец, трое детей. Мне пять лет, я в белом платье, держу отца за руку. Единственный день, когда мы были настоящими.
– Продам всё, – сказала я. – Дом, бизнес. Триста миллионов – это много детских домов. Много лекарств. Много жизней.
Дмитрий кивнул.
– А Кирилл? Он пытался вас убить.
– Напишу заявление в полицию. Вы — свидетель. Антон тоже ответит — он исполнитель.
– А Инга?
– Она не знала про покушение. Пусть живёт. Отец уже наказал её — лишил всего. Мне не нужна месть.
Я сняла фотографию со стены. Единственное, что заберу из этого дома.
– Вы поедете со мной? – спросила я.
Дмитрий помолчал. Потом:
– Да.
Мы вышли вместе. Снег всё падал — ровно, чисто. Укрывал прошлое белым покрывалом.
Неделю назад я приехала сюда дочерью, которую никто не ждал.
Уезжала — наследницей, которая не хотела наследства.
Отец оказался прав. Достоин тот, кто не пришёл за деньгами.
Я не приходила.
Но деньги всё равно нашли меня. И я знала, что с ними делать.
Впервые за много лет — знала.